Мирон испуганно кивнул. Он все еще косился на мою белую кожу и спокойное лицо с явной опаской, но сильная резь в боку и паника перед Вяземскими заставили его подчиниться.

Мы углубились в сырые кирпичные щели проходов. Сверху сочилась серая водяная пыль, небо над головой казалось сплошной мутной плитой. Где-то за спиной, в жиже, тихо выл парень со сломанной ногой.

Вожак нападавших со свистом втянул воздух, скрючился и заскреб пальцами размокший суглинистый грунт. Преследовать нас больше некому — все остальные остались лежать на брусчатке. Теперь требовалось как можно быстрее уйти с открытого пространства и затеряться в переулках окраины, забитых сажей и угольной копотью; первое же силовое столкновение сорвало предохранитель, так что обычным расчетом этот процесс уже не остановить. В следующий раз Вяземские пришлют не уличных костоломов, а тех, кто умеет убивать профессионально.

До заброшенного сарая мы добрались минут за двадцать. Мирон почти не переставлял ноги, так что вся его масса полностью пришлась на мое левое плечо. К этому моменту ливень на улице разошелся в полную силу; холодная вода хлестала сквозь дыры в корродировавшей стальной кровле, капала прямо на земляной настил и размывала податливую почву. Я уложил парня в углу, на охапку прелой ржаной соломы.

Мирон тяжело завалился на бок и затих. Дыхание у него стало совсем рваным, со свистом и долгими паузами. Губы посинели, а лицо покрылось мертвенной серостью — явный признак острого кислородного голодания тканей. Его сердце сейчас работало на износ, пока легкие вхолостую гоняли холодный воздух.

Я опустился рядом с ним на колени и провел быстрый повторный осмотр. Прогноз подтвердился полностью. Острый обломок пятого ребра при смещении все-таки повредил плевру. Внутри грудной клетки медленно скапливалась кровь. Левое легкое Мирона постепенно сжималось под давлением этой жидкости. Жидкость заполняла плевральную полость и мешала легким расширяться при вдохе. Если не принять меры в ближайшие сорок минут, парень просто задохнется.

В памяти автоматически всплыл медицинский протокол планетоида. Для простейшего дренажа мне требовались элементарные вещи. Нужен был портативный стерилизатор, гибкая силиконовая трубка, ампула анестетика и лазерный коагулятор. В лазарете тюрьмы я бы справился секунд за десять. Хватило бы одного щелчка инъектора, чтобы ввести под кожу пару капель регенерационного геля. Но здесь не было вообще ничего. Под ногами мокла гнилая древесина, ржавая гнутая проволока, прелая солома и жирная болотная грязь. Тогда я по-настоящему оценил масштаб местного убожества. Здешняя цивилизация застряла в глубоком дотехнологическом тупике. Пришлось рассчитывать на собственную изворотливость и собирать всякий хлам. Я быстро обшарил углы сарая. В куче мокрого тряпья нашлась старая масляная лампа. Из бока лампы торчала тонкая латунная трубка длиной сантиметров двенадцать. Обычный медно-цинковый сплав, металл сильно стерся от времени. Внутренний канал наглухо закупорила жирная сажа.

В любом случае это было лучше пустоты. На земле у стены валялся обрезок упругой стальной проволоки толщиной около трех миллиметров. Здешние рабочие стягивали такими высокоуглеродистыми прутами ящики с грузом. Металл отлично пружинил. Я не стал терять времени. Сначала пропихнул сквозь латунную трубку тонкую щепку, чтобы соскрести слой жирной копоти и гари. Латунь внутри оказалась вполне пригодной, без раковин. Потом я согнул из стального прута два упругих кольцевых зажима. С их помощью можно было зафиксировать кожу и пережать мелкие сосуды. Пружинящие свойства стали как раз обеспечивали нужное сдавливание. Для дезинфекции оставался единственный способ. Огонь. Я вытряс из карманов Мирона коробок с сухим трутом, нашел кресало и быстро раздул слабый огонь прямо на земляном полу в углу. Зажал трубку проволокой и держал ее в углях, пока металл не стал малиновым. Времени на долгое остывание не было совсем. Я просто подставил раскаленную деталь под струю холодной дождевой воды, которая текла прямо через дырявую кровлю.

— Сейчас будет больно, — тихо предупредил я. — Лежи смирно и не дергайся.

Мирон уставился на меня безумными от страха глазами. Он увидел в моих руках черную латунную трубку от лампы и попытался закричать, но из его горла вырвался лишь жалкий сиплый хрип. Я жестко прижал его плечи своим коленом и правой рукой к полу, полностью блокируя любые движения. Левой рукой я нащупал пятое межреберье по подмышечной линии. Место для прокола было выбрано точно. Я приставил скошенный конец латунной трубки к коже и с силой надавил.

Кожа и мышцы поддались с тугим, влажным сопротивлением. Мирон выгнулся дугой; его веки широко распахнулись, а пальцы глубоко ушли в сухую ржаную солому. Он хрипнул на вдохе, но крик сразу сорвался. Из среза трубки толчками пошла густая темная кровь, давление внутри плевральной полости выровнялось, и спавшееся легкое со свистом заполнилось воздухом — парень судорожно, до предела втянул воздух ртом. Я зафиксировал дренаж импровизированными скобами из пружинной стальной проволоки; они стянули края разреза и намертво зажали медную гильзу, не давая ей смещаться.

Кровь еще капала на земляной настил, но хрипы прекратились. Мирон обмяк, его голова завалилась назад, а сознание отключилось. Пульс постепенно выровнялся примерно на девяноста ударах, дыхание стало глубоким. Я поднялся во весь рост, и меня тут же качнуло в сторону. В затылок привычно уколола тупая фантомная боль; за эту операцию организм сжег больше четырехсот килокалорий, опустив уровень гликогена до критической отметки. Мышцы бедер начали мелко дрожать, а зрение по краям стало затягивать темной туннельной пеленой.

На проведение этой импровизированной операции и перетаскивание тела Мирона ушло слишком много энергии. Внутренний датчик выдал предупреждение: оперативный запас гликогена упал до критических двенадцати процентов. Мне срочно требовался концентрированный животный белок для восполнения ресурсов, иначе мышечные ткани начнут расщеплять сами себя. Оставлять Мирона без присмотра было рискованно, но сидеть на месте и ждать голодного обморока было еще глупее. Я вышел из сарая в дождливую темноту.

Я двинулся вдоль сырой кирпичной стены склада, где пролегала открытая сточная канава. Повсюду пахло гнилой рыбой и мокрой глиной. Через минуту слуховые каналы зафиксировали шуршание внизу. В теплой грязной воде копошились две крупные серые крысы. Животный белок высокой плотности. В обычное время я бы даже не посмотрел в их сторону, но сейчас мой организм требовал калорий. Ресурсы иссякали. Я замер. Мои рефлексы по-прежнему работали без сбоев. Короткий выпад рукой, и первая тушка забилась в моих пальцах с перебитым шейным позвонком. Вторая крыса попыталась юркнуть в трубу, но я успел перехватить ее за хвост и резко ударил о каменную стену. Две тушки грызунов дадут мне около трехсот пятидесяти килокалорий чистого белка и жиров после термической обработки. Я вернулся в сарай. Мирон все еще лежал без сознания, его грудь ровно поднималась и опускалась. Я быстро ободрал крысиные тушки с помощью острого обломка листового железа, который нашел на полу. Мясо я насадил на стальную проволоку и запек прямо над углями костра.

Пахло отвратительно, но пустой желудок принял еду без лишних капризов. Начался распад белков, датчики почти сразу показали медленный подъем энергетического уровня. Запас мышечного гликогена дополз до двадцати процентов. Дурнота ушла, руки перестали дрожать, в пальцы вернулась былая цепкость.

Мирон пришел в себя где-то через час. Он дернулся, глухо охнул и сразу потянул руку к правому боку. Пальцы наткнулись на холодную латунную трубку. Она торчала прямо между ребер.

— Что… что это такое? — прошептал он. Синева с его губ ушла, но голос все еще звучал еле слышно. — Ты… ты меня железкой проткнул?

— Это латунь, — ответил я и подбросил в угли сухую лучину. — Отрезок от старой лампы. Из-за удара в груди скопилась кровь и сдавила легкое. Если бы я не выпустил ее, ты бы задохнулся еще до полуночи.