Замедлитель я сделал на основе тёрочной серной головки и двухсекундного фитиля из плотного суконного шнура, пропитанного селитрой. Чека выдёргивалась кольцом — через две секунды после рывка происходил мгновенный детонационный подрыв.

К четырем часам дня Селиван принёс свежие вести от водовозов: тяжелая рота Долгоруких — порядка тридцати бронированных пехотинцев с двумя опытными капитанами — заходила в наш глиняный сектор, намереваясь полностью блокировать гончарную мастерскую и очистить подвалы.

Они шли шеренгами, выставив вперёд сплошную стену ростовых щитов и плотно прикрывая фланги длинными пиками.

Мы встретили их у входа в глиняный карьер.

Команда работала без сбоев и лишних слов, как элементы отлаженного механизма. Дашка заранее раздала каждому по угольному наморднику из простёганного конского волоса, исключив риски отравления пороховым дымом. Селиван засел в глубокой нише у входа, держа под рукой запасные блоки с иглами для метателя и снаряжённые арбалеты. Мирон занял позицию у пролома кирпичной стены, перекрывая правый фланг с помощью нашего пружинного мини-арбалета.

Одиночка во мне умер. Теперь я двигался с постоянной оглядкой: шаг вправо — и я перекрываю сектор Мирону, шаг влево — мешаю Селивану. Пришлось переучиваться на ходу, вписывая свои рывки в общую работу.

Из-за поворота заброшенного тракта вывалились Долгорукие.

Их было тридцать. Взрослые, тяжелые мужики в подбитых железом бригантинах и стальных шапках-саладах. Впереди шли ростовые павезы. Щиты сошлись оковка к оковке, со злым железным скрежетом, не оставляя ни щелочки для прямого выстрела. За щитами шли капитаны. Я видел их поднятые мечи — ждали момента дать отмашку арбалетчикам. Гул тридцати пар кованых сапог и хруст глины под ногами стояли такие, что разлетались эхом от стенок карьера.

Я сидел за кирпичным валом и не отсвечивал. Нам нужно было, чтобы эта железобетонная махина поглубже зашла в узкую теснину между отвалами.

Первый импульс ускорения — ровно пять секунд.

Мир мгновенно увяз в густом, тягучем киселе. Звуки ухнули в глухой низкий гул, а сухая пыль замерла в воздухе. Выскочив из-за развалин, я на ходу выдернул чеку за стальное кольцо. Серная головка сухо щелкнула. Короткий замах — и тяжелый глиняный горшок полетел по крутой дуге прямо за щиты, в самую кучу второй шеренги.

Двухсекундный фитиль отгорел прямо в воздухе.

Глиняный корпус разорвало аккурат над головами второй шеренги! Оглушительный грохот сокрушил тишину карьера, превратив воздух в плотный ударный монолит.

Грохот взрыва ударил по оврагу с чудовищной, сокрушительной силой! Пф-ф-БУМ!

Ослепительный сноп огненного пламени, плотный клубок серного дыма и туча рубленого свинца, гвоздей и чугунной крошки со страшной кинетической скоростью ударили по строю Долгоруких сверху и сзади. Тяжелые бригантины не спасали от разлёта свинцовой дроби в открытые затылки, шеи и плечи. Ударная волна сминала сталь и сшибала бойцов с ног.

Первая шеренга павез рухнула вперед, подмятая собственной искалеченной второй линией. Восемь воинов были выведены из строя мгновенно — кто-то замер на глине, кто-то бился в судорогах. Щитовая стена с грохотом разорвалась на куски, превратившись в груду мятого железа и щеп.

Второй импульс ускорения — ровно пять секунд.

Я выдернул чеку и бросил вторую гранату во фланг наступавших копейщиков.

Второй подрыв разметал правое крыло наступающих копейщиков Долгоруких, превращая стройные ряды в хаос. Осколки чугунной муфты в сок перебивали деревянные черенки рогатин, сбивали каски и пробивали доспехи пехотинцев. В узком овраге встала сплошная, непроглядная завеса из чёрного порохового дыма, пыли и гари.

Суммарное время работы на пике за два импульса составило десять секунд.

Расход ресурсов — ровно одна тысяча килокалорий.

Внутренняя температура тела резко подскочила к тридцати девяти градусам, дыхание раскалилось, а по затылку скатился ледяной пот.

И тут с левого фланга хлёстко щёлкнул выстрел нашего мини-арбалета.

Мирон с противоположной стены дал точнейший залп по офицеру Долгоруких, пытаясь перестроить остатки первой шеренги. Стальной болт с коротким свистом пробил бронированный наплечник капитана, вошёл в тело и сбил его с ног.

Селиван за полторы секунды подал Мирону новый арбалет, и второй выстрел прижал к земле двух оставшихся арбалетчиков врага, пытавшихся развернуть свои вороты в дыму.

Команда сработала как единый, идеально отлаженный боевой механизм, выигрывая мне драгоценное время для манёвра и восстановления сил.

Но во время броска второй гранаты тяжелый осколок битого кирпича от подрыва чиркнул Мирона по голени. Парень охнул и завалился боком за бревенчатую загородку на дне карьера, потеряв возможность самостоятельно переставлять ноги.

Мне требовалось немедленно эвакуировать Мирона с открытого сектора до того, как рассеется пороховой дым.

Мирон весил шестьдесят пять килограммов. В моём текущем физическом состоянии, после потери тысячи килокалорий, тащить его на плечах или рывком нести на руках означало сжечь последние резервы гликогена и сорваться в трёхчасовой метаболический коллапс прямо под ногами у врага.

Я применил технику изометрического скольжения.

Вместо прямых мышечных сокращений на подъем массы я задействовал простую механику рычага и силы трения.

Я заскочил за загородку, быстро захлестнул прочный пеньковый канат вокруг кожаного пояса Мирона, упёрся стопами в нижний сосновый брус забора под углом в сорок пять градусов и зафиксировал локтевые суставы.

Используя собственный вес и инерцию уклона, я плавно потянул канат на себя.

Тело Мирона массой шестьдесят пять килограммов легко и бесшумно скользнуло по мокрой глине карьера прямо к лазу подземного подвала. Мои мышцы работали в режиме статического напряжения, забирая минимум килокалорий — на всё перемещение ушло не больше сорока килокалорий вместо трёхсот при обычном переносе.

Я втащил Мирона в подвал за десять секунд до того, как накрыл обязательный двухминутный откат.

Метаболический коллапс длился ровно две минуты.

Я лежал у входа в подземный коллектор, чувствуя, как ноги теряют чувствительность, а зрение сужается в тёмную точку. Но эти две минуты я провел в полной безопасности за дубовыми дверями укрытия, пока Селиван и Дашка закрывали засов и накладывали тугую повязку на голень Мирона.

В самом карьере стоял чистый разгром. Дым ещё толком не осел, а строй Долгоруких уже перестал существовать. Капитан Родион подбирал под себя ноги, вжимаясь пальцами в мокрую глину и держась за перебитое плечо. Вокруг — выбитые павезы, дымящиеся воронки и рваное железо. Он просто смотрел на этот хаос и не мог уложить в голове увиденное. Никакой магии. Никакой привычной поножовщины.

На них свалилась непонятная, дикая дрянь. Летающая штука, которая гремит, напрочь игнорирует сталь и за пару мгновений превращает плотный строй в кровавый фарш. Из тридцати отборных бойцов дюжина осталась на дне карьера насовсем. Ещё шестерых тяжело искромсало осколками. Всё произошло буквально за несколько секунд.

Родион воевал долго и считать умел: пытаться дальше штурмовать подвал теми, кто уцелел — значит просто добить роту. Но паршивее всего было другое. Грохот взрывов уже пошёл гулять по центральным улицам.

Бойня с непонятным взрывным оружием на окраинах города — это гарантированный визит Императорского Совета. А там и сам Император подключится. Если Император узнает, что Долгорукие ведут настоящую артиллерийскую войну на улицах из-за беглого холопа, со всего руководства Рода сдерут шкуру.

Капитан Родион поднял руку и отдал сухой, категоричный приказ:

— Отставить штурм. Раненых в телеги. Отходим за реку!

Оцепление Долгоруких снималось без суеты, по уставу. На девяносто первой секунде мышцы снова стали слушать команды, и я поднялся с известняковых плит.

Сквозь щель в кладочных кирпичах видно было, как подводы увозят солдат к городскому тракту. В этот овраг они больше не сунутся.