Я проверял швы на их кафтанах. Под суконную подкладку для Мирона и Селивана мы подшили стеганый конский волос и смоляную прослойку — теперь мелкий латунный дротик из духовой трубки не пробивал ткань, скользя по жесткой набивке.

Но главное было в другом. Я готовил команду.

Одиночка способен уцелеть в первой драке, уйти от следопытов и спрятаться в глиняных ямах. Но удержать сектор, наладить регулярную доставку провизии и заставить Великие Рода считаться с нами один человек не мог.

Дашка сидела в дальнем углу бытовки на перевёрнутом ящике и растирала в каменной ступке сухую кору козьей ивы. Пестик ходил кругами, мерно, с сухим шорохом. Знахарка не смотрела на нас, не вмешивалась в работу с порохом. Два чистых льняных лоскута, горсть сушёного тысячелистника, склянка можжевеловой смолы и роговая игла с пеньковой нитью лежали у неё на коленях в строгом порядке. Дашка не спрашивала, идём ли мы в бой. Она просто собирала свой инструмент, как я собирал свой.

Я отрезал от круга солёного шпика четыре тонких ломтя и разложил на доске рядом с гильзами. Мирон взял свой кусок не глядя, сжевал за два укуса и вернулся к обжиму бечёвки. Селиван облизал жирные пальцы и потянулся за следующей порцией пороха. Суточный расход на четверых держался на отметке две тысячи восемьсот килокалорий, запас крупы и шпика в погребе перекрывал шесть дней, и если сегодня я потрачу пик, вечером потребуется двойная порция белка.

Задачи мы разделили без долгих споров: Селиван разбирал бумаги и собирал сплетни, Мирон держал периметр и таскал сушняк, а Дашка занималась травами.

— Патроны держите сухими, — я уложил бумажные гильзы в промасленный рог и протянул Мирону. — Селитра намокнет — и порох мёртвый. А направляющие мини-арбалета протирайте ветошью через десяток выстрелов.

Мирон молча утянул бечёвку на роге, а я оставил их со второй партией и вышел к южному тракту проверить мост.

Дождь над ямами утих, но в оврагах висела известковая муть. Я двигался по краю вала, не занимая рук. Под сукном кафтана плотно прилегали медные бляхи, а на предплечье висел метатель с двумя иглами. В правой руке под полами плаща я держал собранный мини-арбалет со стальной рессорой.

Путь до руин второй печи занимал минут двенадцать быстрым шагом. Я шёл по гребню известнякового вала, ставя стопы на сухие участки суглинка, минуя размокшие колеи. Холодный ветер с тракта забирался под воротник, сукно держало тепло, а под ногами чавкала белая известковая каша, смешанная с прошлогодним листом.

У поворота к печному остову я остановился и прижался спиной к сырой кладке. Ноздри поймали перемену в воздухе: к известковой пыли и мокрой глине примешался чужой запах — тёплый пот, оружейное масло и кислый перегар сырой кожи. Свежий. Не вчерашний. Кто-то сидел здесь сегодня, за час до меня, не больше.

Я сместился на три шага вправо, за обломок кирпичной стенки, и повёл взглядом по сектору. Слева у печного остова — примятая трава, два следа сапог с широким каблуком. Справа, за кучей битого кирпича, — свежая борозда от волока: кто-то тащил тяжёлый свёрток, пружинную сеть. На пригорке, в сорока метрах, темнел силуэт в длинном плаще. Не двигался. Ждал.

Засада ждала у руин второй выжигательной печи.

Оболенские не стали слать одинокого следопыта. Против меня выставили полноценную штурмовую группу — второго боевого мага в тёмно-синем плаще с вышитыми кровными знаками и троих дюжих ловцов в стеганых поддоспешниках, вооруженных пружинными сетями и тяжелыми кряжами.

Ударили сходу, без раскачки. Из-за печного остова выскочили двое с шёлковой сетью на свинчатках, третий зашёл с фланга и вскинул духовую трубку. Маг на пригорке сжал кулак, запуская кровный артефакт.

Воздух над ямой сухо звякнул. Температура рухнула, туман прижало к булыжникам, а проулок заполнился резким озоновым перегаром. Невидимый плотный импульс впечатался мне в грудь на частоте 7.83 Гц.

Маг ждал привычной картины: митохондрии закипят, за пять секунд выгорит восемьсот килокалорий, пройдёт нейронный шок и тело просто отключится. Но медная спираль и подшитые пластины встретили удар. Контур закоротил чужую частоту и сбросил энергию сухим теплом. Бляхи на затылке и груди раскалились, прожигая подкладку кафтана, но к клеткам поле не пробилось. Сбоя не произошло. Мои клетки не стали выжигать калорийный запас.

Однако нейронный отклик на само присутствие волны всё же сработал — внутренний импульс пробил затылок.

Затылок и позвоночник накрыло сухой, ослепляющей болью. Заскрипели челюсти, а перед глазами наяву качнулась тяжелая стальная дверь одиночного бокса на планетоиде.

Но эта фантомная вспышка держалась всего пятнадцать секунд. Пятнадцать секунд вместо прежних тридцати. Мой организм научился гасить фантомный резонанс памяти вдвое быстрее. Болевой шок не сковал мышцы шеи и не отнял моторику пальцев. Я выдержал этот боль-акцент на ногах, не потеряв ни контроля, ни линии прицела.

Включение пикового режима ускорения — ровно десять секунд.

Первый импульс в четыре секунды: я вскинул правую руку с мини-арбалетом и спустил взводный орех. Сухой, оглушительный треск! Стальная рессора распрямилась с чудовищной силой, и короткий стальной болт с тридцати метров насквозь пробил левое плечо боевого мага, раздробив кость и сбив его с ног. Его аж закрутило вокруг своей оси и отбросило на метр. Кровный артефакт в его руке вывалился в грязь, и фоновое гудение поля моментально пресеклось.

Второй импульс в три секунды: перекат вправо из-под падающей шелковой сети. Левая рука выбросила две гранёные иглы из пружинного метателя. Первая игла пробила горло первому ловцу, вторая вошла точно в коленную чашечку второго.

Третий импульс в три секунды: рывок к третьему ловцу с духовой трубкой. Короткий косой срез ножом по локтевому сгибу — и оружие со свистом улетело в известняковую пыль.

Выход из пикового режима.

Суммарный расход ресурсов за десять секунд боя составил четыреста двадцать килокалорий.

И следом за выходом из пика наступил откат. Но не прежний трехчасовой обморок и не двухчасовая ледяная беспомощность. Метаболический коллапс затянулся всего на сорок секунд. Ровно сорок секунд короткой мышечной вялости и легкого тремора в пальцах.

И главное — я остался в полном сознании. Я не рухнул пластом на известняк, не потерял зрения и не захлебнулся слюной. Мои ноги удержали равновесие. Я опустился на одно колено, упёрся левой рукой в мокрый вал, а правой мёртвой хваткой сжимал рукоять ножа, держа периметр под полным визуальным контролем. Сердце отбивало частые восемьдесят пять ударов, дыхание выравнивалось за считанные секунды.

Двое ловцов лежали на засыпанном известью суглинке без движения. Третий, с пробитым локтем, сжался у развалин печи, судорожно зажимая рану пальцами.

Пока тремор в пальцах не ушёл, я заставил себя осмотреть поле. У ног первого ловца валялась шёлковая сеть со свинцовыми грузилами — плетение тонкое, ячеек полтора сантиметра, на концах кованые кольца. У второго из-за пояса торчала запасная духовая трубка с колчаном латунных дротиков. Я подобрал один дротик, повертел в пальцах: наконечник смазан тёмной густой массой, пахнет горько, с металлическим привкусом. Сетку я смотал и перекинул через плечо. Духовую трубку и колчан забрал тоже. Стеганый поддоспешник с мёртвого ловца распорол ножом по шву: внутри конский волос, три слоя, прошиты просмоленной дратвой. Грубо, но против дротика работает.

А раненый боевой маг лежал на боку у куста бузины. Его тёмно-синий плащ намок от венозной крови, а в сумасшедших, широко распахнутых глазах застыл нечеловеческий, дикий ужас.

Он видел всё от начала и до конца. Маг видел, как его кровное поле, способное выжигать сердца у обычных людей, споткнулось обо что-то на суконном кафтане. Он видел, как чужак выдержал прямое магическое воздействие, за пятнадцать секунд погасил нейронный шок и за десять секунд расстрелял весь его штурмовой отряд.

И главное — маг видел, что после быстрой боевой вспышки этот нечеловеческий объект не упал без чувств. Он стоял на колене перед ним, тяжелый, собранный, с горящими глазами и готовым к удару ножом.