Когда восприятие вернулось, туман над рекой уже потемнел, сменившись сумерками. Я лежал в осоке, не способный пошевелить ни единым пальцем. Температура под сукном куртки зашкаливала за тридцать девять и пять десятых градуса — тело горело в ожесточённом лихорадочном огне. Внутренний перегрев уничтожал остатки гликогена, а мышцы спины, бёдер и предплечий ответили на пятисекундный контакт с магическим полем массовыми микроразрывами. Волокна рвались по всей длине: запредельная перегрузка системы на сто десять процентов принесла свои разрушительные плоды.

Суммарный расход энергии за двенадцать секунд пиковой работы на мосту составил одну тысячу двести килокалорий. Это был максимальный показатель за всё время пребывания в этом мире. Следом хлынул трёхчасовой метаболический коллапс. Три часа я пролежал на мокрой гальке без единого движения, слушая, как речная вода плещется в двух шагах от сапог, а пальцы ног медленно застывают от ледяной сырости. Сознание удерживало лишь обрывки параметров: пульс сорвался в редкую, рваную аритмию, дыхание шло поверхностно, через силу.

Мирон с Селиваном нашли меня по следам на прибрежной глине уже в полной темноте. Я был без сознания четыре часа. Они подхватили меня под мышки, выволокли на тракт и на волокуше из ивовых жердей притащили назад, в сухой подвал гончарни.

Полное восстановление заняло ровно двадцать четыре часа. Целые сутки я пролежал у горячей печи, не открывая глаз. Дашка меняла на моём плече и груди компрессы из холодной речной тины и можжевелового отвара. Тина холодила кожу, стягивала жар, пахла болотом и гнилью. Можжевеловый отвар щипал кожу, но мышечные волокна под рубцом стягивались быстро. Каждые два часа Мирон заливал мне с ложки навар из свиного шпика и крупы. Жирный бульон шёл вглубь тяжело, но горячие липиды сразу возвращали мышцам силу, и к исходу суток пальцы перестали дрожать.

Сидя у печи, я раскидал пружинный метатель до последней детали и выложил латунную трубку на плиту. Сукно против магического поля — ноль. Скорость и сталь — ноль. Оставалась лишь дистанция: ударить раньше, чем маг сожмёт кулак.

Формулу пороха я помнил точную: семьдесят пять процентов селитры, пятнадцать угля и десять серы. Простейший состав, перевернувший войны за три века. Открывать его здесь я не спешил вовсе не из жалости к местным — любой новый пороховой замес мгновенно перестраивал логистику и требовал таких объёмов сырья, которые без собственного производства было не удержать.

Еще и потому что порох в руках бесправных — это не оружие. Это резня. В этом мире безродные умирали от воспаления лёгких, потому что Оболенские запирали аптеки на засов. Что они сделают, когда в их руках появится состав, способный разнести каменную стену? Рода ответят тем же. Только масштабом побольше. Вместо троих убитых у сарая — сотни. Вместо одного сожжённого флигеля — весь квартал. Я просчитал этот сценарий ещё на третьем дне в подвале бондаря. Тогда решение было однозначным: порох не внедрять. Нож, пружина, скорость, дистанция. Этого хватало.

На мосту перестало хватать.

Макар не бил мечом. Не стрелял из арбалета. Он сжал кулак — и поле крови прошло сквозь сукно, сквозь кожу, сквозь кость, выжгло восемьсот килокалорий за пять секунд и тридцать секунд фантомной боли прожгло затылок насквозь. Если бы он не дёрнулся от иглы метателя, я бы сдох на досках моста. Без ножа в горле. Без удара. Просто сгорел бы изнутри, пока мой собственный организм жрал себя на клеточном уровне.

Против этого не существовало физической защиты. Никакой кафтан, никакой конский волос, никакая скорость. Только расстояние. Только удар до того, как маг сожмёт перстень. И только состав, который не требует кровного дара, не требует родовой приписки и не спрашивает, чьих ты будешь.

Я не хотел. Но альтернатива — второй мост. Второй Макар. И третий. Каждый следующий адепт будет быстрее, плотнее, увереннее. А я буду лежать на досках и считать секунды до коллапса.

Я заменил одинарную медно-латунную трубку метателя на двойной направляющий блок из калёной латуни. Установил более жёсткую двухвитковую пружину из закалённой пружинной стали и переработал зацеп спускового корда. Теперь метатель выстреливал две четырёхмиллиметровые гранёные иглы одновременно с интервалом в одну десятую секунды. Закалка игл в масле дала им прочность, способную шить кожаные поддоспешники на расстоянии пятнадцати метров. Напильник скрипел по стальному зубу зацепа, снимая заусенец за заусенцем. Я сглаживал металл медленно, проверяя ход пальцем после каждого прохода.

Я встал, отошёл к дальней стене подвала и прижал к доскам обрезок сосновой плахи толщиной в три пальца. Поднял левую руку, навёл направляющий блок на цель и сжал средний палец на пусковом корде. Сухой щелчок. Две иглы вошли в сосну одновременно, с интервалом в одну десятую секунды. Первая пробила доску насквозь и застряла в бревенчатой стене позади. Вторая вошла на два сантиметра рядом. Я выдернул иглы пальцами. Дерево крошилось на краях пробоин, волокна торчали наружу. Пробивная сила выросла вдвое по сравнению с первым прототипом.

Мирон и Селиван с открытыми ртами наблюдали за тем, как я вычерчиваю на известняковой плите пола новые чертежи. Конструкция строилась на стальном плече из набранных пластин рессорной стали, снятых со старой повозки. Длина плеча — всего тридцать сантиметров, но натяжение дуги достигало восьмидесяти килограммов за счёт встроенного рычажного зацепа с зубчатой рейкой. Такой мини-арбалет выстреливал тяжёлый короткий болт из высокоуглеродистой стали со скоростью пятидесяти метров в секунду. Мощности хватало, чтобы пробивать стальной нагрудник на дистанции до тридцати метров.

— Эшер… — тихо проговорил Селиван, присев на корточки у плиты. — Это же арбалет… Но у нас такие только на крепостных стенах ставят, они тяжёлые, их вдвоём натягивают воротом. Как ты его под кафтаном спрячешь?

— Схема использует составную рессору и взводный рычаг, — ответил я, сглаживая напильником стальной зуб зацепа. — Габариты уменьшены в четыре раза при сохранении пробивного усилия.

Селиван покачал головой, но тут же достал из своего узелка с бумагами небольшой кожаный свиток:

— Если тебе нужна хорошая сталь и сера, я знаю, где взять. На нижних складах купеческой гильдии у соляного причала есть лавка дегтярей. Они завозят из северных рудников серный порошок и азотную соль для выделки кож.

Я замер, не отрывая напильника от металла.

Азотная соль — нитрат калия. Серный порошок — горючая сера. Древесный уголь в печи уже был. Три компонента. Одна формула. То, что я не хотел внедрять ещё вчера, сегодня стало единственным способом не умереть на следующем мосту.

— Сколько несут? — спросил я.

Селиван развернул свиток, ткнул пальцем в колонку цифр:

— Азотную соль продают бочонками по десять фунтов.

Серу дегтяри продавали в пятифунтовых мешках по гривне за штуку, за малый бочонок селитры просили две. В кошеле у нас лекари и подрядчики оставили восемь гривен и четырнадцать полушек — на три мешка серы и пару бочонков хватало с запасом. Для первого замеса на сотню зарядов этого было с верхом.

— Тащим всё за один раз, — сказал я. — Вторая ходка — лишние глаза.

— Завтра идём? — Селиван свернул свиток.

— Завтра, до рассвета. Дегтяри открывают лавки рано, а к обеду у них не протолкаешься из-за гильдейских купцов. Безродных в утренней толчее никто высматривать не станет.

Селиван сунул бумагу за пазуху и кивнул. Мирон подкинул щепы в печку, и свежий огонь выхватил из темени кирпичные подпоры подвала. Дашка помешивала отвар у котелка, не оборачиваясь; пальцы у неё всё так же пахли можжевеловой смолой и сухой тиной.

Поднявшись со соломы, я натянул кафтан с подшитым внутри метателем и провернул пальцем пусковой корд. Плечи отзывались свободно, реберная резь ушла, а новые волокна на предплечьях сидели плотно. Поправив защёлки на сумке с инструментами, я проверил гранёные иглы в трубках, затянул пояс и обернулся к парням: