— До десятого марта сверим её по книгам и вынесем отдельно на правление. Дату выдачи сейчас не назову.

Савелий Иванович выслушал и сел.

И уже сидя прибавил:

— Мне семьдесят четвёртый.

Я не ответил ничего, потому что отвечать на это было нечем, и всякий ответ был бы хуже молчания.

В протокол записали и это.

Выдавали двадцать седьмого и двадцать восьмого.

Стол в правлении. Касса. Клавдия Никитична и Настасья Прокофьевна как второй счёт. Ведомость.

Порядок выдачи Клавдия взяла из итоговой поимённой ведомости, собранной из субботних листов, которые висели на стене с шестого марта. Не по алфавиту, не по возрасту, не по звеньям. Как в итоговой ведомости — так и в очередь.

Первой в ведомости стояла Марья Плахина.

Стояла она там первой не по времени приёма: на ферму её приняли с первого апреля, и трудодней за март у неё не было. Когда Клавдия собирала годовой список по разделам, бригадир первым передал ей ферму, а в ферме первыми стояли доярки.

— Плахина Марья Ивановна. Триста восемьдесят шесть трудодней.

Клавдия отсчитала и подвинула по столу.

Шестьсот семьдесят пять рублей пятьдесят копеек.

Марья взяла и стала пересчитывать, и пересчитывала при всех, не торопясь, губами, и, пересчитав, сложила и пересчитала второй раз.

Никто её не поторопил.

Потом она расписалась — расписалась долго, — писать ей приходится нечасто, — и деньги положила не в карман, а за пазуху, и придержала рукой снаружи.

— Серёге напишешь? — спросила Дарья.

— Напишу, — сказала Марья.

— Что напишешь?

Марья подумала.

— Что дали.

Дальше пошло быстро.

Клавдия называла фамилию и число трудодней. Настасья Прокофьевна повторяла число вслух. Клавдия отсчитывала. Получатель пересчитывал. Расписывался.

Купюры были разные, и мелочь кончилась к обеду первого дня, и за мелочью Пестов ездил в Осташино, и вернулся во втором часу, и до его возвращения выдавали только тем, у кого сумма выходила без копеек.

Очередь стояла в сенях и на крыльце.

Заходили по одному. Кто с шапкой в руках, кто в шапке. Расписывались по-разному: одни быстро, другие ставили крест, и за крест расписывался кто-нибудь из своих, и Клавдия каждый раз спрашивала, кто именно, и записывала.

Двое отказались брать при людях и попросили вынести. Клавдия не вынесла.

— У меня касса, а не разноска. Тут и берите.

Взяли тут.

Одна женщина пересчитала трижды и сказала, что не сходится. Пересчитали при ней вчетвером. Сошлось.

Она извинилась. Клавдия сказала, что извиняться не за что и что считать надо всегда.

Лобанова Аграфена Павловна — четыреста шестьдесят восемь трудодней, восемьсот девятнадцать рублей. Взяла, расписалась, не пересчитывала.

Гущина Дарья Пахомовна — четыреста пятьдесят два, семьсот девяносто один.

Мокеев Александр, подросток, — восемьдесят четыре трудодня, сто сорок семь рублей. За него расписалась мать, а деньги он взял сам и держал в руке всю дорогу до дверей.

Савелий Иванович — сто шестьдесят восемь трудодней, двести девяносто четыре рубля.

Ветлугин Егор Кузьмич — четыреста два трудодня, семьсот три рубля пятьдесят копеек.

Я расписался в той же ведомости, между Ветлугиной Прасковьей Тимофеевной и Гущиным Всеволодом, за которого получала мать, и никакой отдельной строки у меня не было и быть не могло.

Четверо не пришли ни в тот день, ни в другой. За троих получили жёны и матери по доверенности. Никита Сазонов был на целине; получать за него было некому, и его деньги Клавдия отложила отдельно, в конверт, и записала на обороте, кому и за что.

К вечеру двадцать восьмого касса, не считая конверта Сазонова, опустела до неснижаемых десяти тысяч.

Клавдия свела ведомость в тот же вечер, и она сошлась: выдано столько, сколько начислено, минус отложенное в конверт.

Двадцать восьмого же, между двумя фамилиями, Стожаров подошёл и сказал негромко:

— Пётр Данилович ждёт ответа.

Ответ у меня был готов с января, и я его тогда никому не сказал, потому что сперва надо было довести до этой ведомости.

— Остаюсь.

Он достал свою клеёнчатую тетрадь.

— Причину назовёте?

— Назову. Я позавчера при ста тридцати семи человеках подписался под графиком, который кончается в пятьдесят восьмом году. Уйти в марте — значит отдать этот график человеку, которому его никто не объяснит.

— Это всё?

— Нет. Ещё вот что: то, что мы за год завели, не передаётся в трёх словах. Три книги, отдельный счёт, срок у звеньевой. Это или живёт при том, кто его заводил, или через полгода вернётся в одну строку.

Стожаров записал и это.

— Пётр Данилович сказал, что третьего раза может не быть.

— Я помню.

Стожаров подошёл ко мне уже в дверях.

Он был у нас все три дня, сидел в углу, ничего не спрашивал и в разговоры не вступал ни разу.

— Егор Кузьмич. Мне нужна копия.

— Доклада? — переспросил я.

— Нет.

Он раскрыл свою клеёнчатую тетрадь.

— Три приложения. Первое — три книги звеньев, по которым считали. Второе — три льняные квитанции. Третье — ведомость распределения, вся, поимённо.

— Зачем?

— Заверенные, — сказал он, не отвечая. — И не позже десятого марта.

Я спросил ещё раз.

— Затем, что доклад можно написать какой угодно, — сказал Стожаров. — А это нельзя.

Приложения Клавдия Никитична готовила три дня.

Три книги звеньев переписывать было нельзя — они одни, — и с них снимали копии от руки, по разворотам, и на каждом развороте она писала «копия верна», ставила дату и расписывалась. Триста с лишним строк. Считать людям деньги ей давалось легче, чем это переписывать, и к вечеру второго дня она сказала, что если бы знала заранее, то весь год вела бы книги в двух экземплярах сразу.

Три льняные квитанции копировать было проще: они в четверть листа, и с них Клавдия сняла копии за час, а потом ещё полдня ходила по правлению и возвращалась к ним, потому что квитанция — бумага чужая, и ей всё казалось, что на копии не хватает чего-нибудь, что есть на подлиннике.

Кончилось это тем, что она приписала на каждой копии, какого цвета бланк и где на подлиннике стоит штамп.

Ведомость распределения — сто сорок девять фамилий с трудоднями и суммами — переписывали вдвоём: она называла, я писал, потом менялись и сверяли.

Пятого марта, в субботу, я привёз пакет Стожарову.

Кабинет у него в райкоме прежний: окно во двор, стол поперёк, три папки и чернильный прибор с одной непустой чернильницей. Прибавились две вещи: на подоконнике лежала стопка районных сводок за зиму, а на стене висел лист с расписанием весенних работ по одиннадцати хозяйствам, расчерченный от руки, и наше хозяйство стояло в нём третьим сверху, а не последним, как год назад.

Он разложил его на столе и стал смотреть не сверху, а с середины, как смотрит человек, знающий, где обычно прячут.

— Квитанций сколько?

— Три.

Он выложил их в ряд.

Двадцать девять тысяч семьсот шестьдесят. Тридцать тысяч пятьсот двадцать. И восемь тысяч четыреста восемьдесят.

Взял третью и подержал её отдельно.

— Эту зачем приложили?

Я сказал, что их три и что вы просили все.

— Я просил все, — согласился он. — Но вы сами могли бы «забыть». Я бы и не узнал, у меня в папке только сводные.

Я это, конечно, обдумывал.

Обдумывал я это два вечера и решил приложить, и решил по причине неблагородной: я знал, что рано или поздно эта квитанция всплывёт, потому что она есть в книге у Чернова и в акте повторной пробы, и всплывёт она тогда, когда меня рядом не будет и объяснить будет некому.

— Приложил, — сказал я.

— Правильно приложили. — Он положил её обратно в ряд, третьей. — Без неё это не метод, а везение.

И объяснил, и объяснял он не мне, а вслух, как объясняют самому себе, проверяя, — и тут мне наконец стало ясно, что он всё это время проверял не меня, а проверял свою собственную способность отличить сделанное от рассказанного, и что мои книги ему нужны были ровно за тем же, за чем мне нужен был Гринберг.