Я в эти дни думал вот о чём.

Три книги завели в мае, и завели их ради денег: чтобы каждое звено видело свой счёт и чтобы никому не было обидно. Ради оплаты. Больше ни для чего. Я тогда доказывал это правлению два часа и доказал четырьмя голосами против трёх.

А в ноябре они оказались нужны совсем для другого, и это другое я предвидеть не мог никак: они держали историю каждой полосы, и по ним стало видно, где искать. Ни одна общая ведомость этого бы не дала. В общей ведомости стоит, кто сколько выработал, и не стоит, где он это выработал.

Из средней партии в брак ушло меньше, чем боялись, — снопов около сорока, и все сорок с тех трёх полос. Их отложили к стене и после пустили на подстилку.

Плешины ближней отобрали отдельно, и вышло их возов около трёх, и Груня велела вязать их своей вязкой, крест-накрест, чтобы на пункте не спутали ни с чем.

Третьего ноября к обеду кончили, и в тот же день Клавдия Никитична закрыла обе страницы разбора: столько-то снопов перебрано, столько-то переложено, столько-то отнесено к плешинам, столько-то в брак. Расценка была за сноп, и счёт от этого сошёлся сам, без спора и без единой жалобы, — первый раз за год работу приняли и рассчитали в один день с её окончанием.

А тридцатого на ферме мать разговорилась с Аксиньей Дроздовой.

Аксинье от Миши последнее письмо было в сентябре. После — ничего.

Мне последнее было в июле. Я ответил двадцать четвёртого и спросил — что у них будет с машинами зимой. Ответа не пришло ни в августе, ни в сентябре, ни в октябре.

Вечером я сел писать второй раз.

Написал коротко. Про машины не спросил ни слова. Написал, что лён у нас вышел плохо по моей вине, что я это на правлении сказал и что теперь разбираем руками; что мать здорова; что Пестов кланяется. И в конце написал одну строчку, которую переписывал трижды: пусть напишет хоть три слова, потому что мать его на ферме спрашивает у моей, а моя не знает, что отвечать.

Четвёртого ноября я поехал к Чернову.

Спрашивать заранее у приёмщика — дело сомнительное, и я это понимал, но ехал я не за обещанием.

— Мирон Савельевич. Если партию разобрать по снопу и привезти двумя, а плешины третьей строкой — примете так?

Он подумал.

— Приму, если они у вас раздельно лежат и раздельно приедут. Не на одном возу. И чтобы в накладной было написано вашей рукой, что это разные партии.

— А номер?

— Номера не скажу.

— Мирон Савельевич…

— Не скажу, — повторил он спокойно. — Я его не назначаю. Я его вижу.

Пятого и шестого грузили и перекладывали.

Грузили не как в октябре. В октябре мы клали в воз всё подряд, лишь бы стояло стоймя и не мялось; теперь на каждый воз шла одна партия и только одна, и накладную на каждый я писал сам, своей рукой, и в каждой отдельной строкой стояло, какой это партии треста и с какой делянки.

Седьмое и восьмое пункт стоял: праздник, оба дня нерабочие.

Мы к этому не готовились и потеряли два дня, и эти же два дня оказались нам на пользу, потому что средняя партия, которую переложили под навесом свободнее, за них дошла до той сухости, какой у неё пятого ещё не было.

Девятого повезли среднюю.

Возили по одной партии в день, и это тоже было решение Груни: можно было свезти обе за день, подвод хватало, но тогда на дворе пункта они стояли бы рядом.

— Рядом нельзя.

— Их же не смешают.

— Не смешают. А спросят, чем они разные, и я буду объяснять словами.

Очереди в тот вторник не было вовсе: все, кто хотел сдать до праздника, сдали до праздника, а после праздника пункт стоял пустой.

Проба заняла у Чернова заметно меньше времени, чем с первой партией. Он взял снопы из разных мест обоза, промял несколько горстей, посмотрел прядь на свет и сказал:

— Один двадцать пять.

Двадцать девять тысяч семьсот шестьдесят рублей.

Десятого повезли ближнюю.

С ней он провозился дольше, взял снопы с разных возов, отдельно посмотрел плешинные и записал их третьей строкой.

— Единица.

Единица — это меньше, чем один двадцать пять.

А денег вышло больше: тридцать тысяч пятьсот двадцать.

Я не сразу понял, и Груня объяснила мне это уже на дворе, у подвод, в четырёх словах.

— Средняя чище. А ближней больше.

Ближняя стояла гуще. С неё и брали больше — и после того как из неё вынули три воза плешин, того, что осталось, всё равно было больше, чем со средней.

Так и вышло, что лучшая делянка принесла меньше худшей.

Мне это долго не нравилось, и я года два ещё возвращался к этому в мыслях, а потом перестал. Справедливости в этом никакой нет и не должно быть. Платят не за то, что ты старался. Платят за то, что привёз.

Груня, впрочем, ни одной, ни другой цифре не удивилась и на квитанции взглянула по разу. Свой первый самостоятельный срок она назначила восьмого утром, в праздник, при закрытом пункте, и назначила на девятое и десятое, и всё вышло, как она назначила.

Клавдия Никитична сложила три квитанции одиннадцатого утром.

На трёх квитанциях стояло: 8 480; 29 760; 30 520.

Шестьдесят восемь тысяч семьсот шестьдесят.

По апрельскому плану стояло девяносто.

Она положила рядом два листа, исписанных с обеих сторон.

— Егор Кузьмич. Я посчитала два раза, по-разному.

— И?

— И вышло, что этих денег хватает либо на одно, либо на другое.

Она подвинула первый лист.

— Тут выплата. Всё, что можно раздать, раздаётся. На трудодень выходит цифра, какой в Кулигах не помнят, и на собрании за неё проголосуют не думая.

— А что не сходится?

— В феврале банк. В апреле семена — свои льняные мы потеряли, значит покупать или занимать. Сбруя. Крыша на амбаре. Кузнице железо. И неснижаемый остаток, без которого весной нечем платить за первую же работу.

Она подвинула второй.

— А тут всё это есть. И тогда на трудодень выходит меньше, и объяснять это придётся тем же людям, которые всё лето работали в долг.

— А вместе?

— А вместе не выходит. Я считала два раза, по-разному. Не выходит ни так, ни так.

Два листа Клавдии Никитичны пролежали у меня в столе четыре дня, и я к ним не притрагивался.

Выбирать в ноябре было нечего. До годового собрания три месяца. За три месяца хозяйство может ещё заработать, а может и потерять.

Я это себе сказал и тут же услышал в этом отговорку.

Но отговорка была рабочая. Пятнадцатого повезли долг.

Долгов было два, и лежали они в разные стороны.

Двести десять центнеров — районная семенная ссуда, взятая в апреле на совещании у Гречко в конторе. Отдавать натурой, в этом же году, по акту.

Пятьдесят девять центнеров семенного овса — колхозу имени Кирова, по соглашению от семнадцатого апреля, двумя экземплярами и двумя печатями.

Возили в два конца. Четырнадцать вёрст до района, шесть до Никольского.

Двести десять свезли пятнадцатого и шестнадцатого на районный склад.

Кладовщик там обстоятельный. Перевешивал каждый воз. Брал пробу совком с трёх мест и тряс на ладони.

Один воз завернул. Сказал: сыровато, везите после просушки.

Отвезли обратно. Досушили на своём току двое суток. Привезли восемнадцатого.

Возили двенадцатью подводами в три захода.

Двести десять центнеров — это по нашим мешкам около трёхсот пятидесяти мешков. Мешки колхозные, штопаные; перед выездом каждый положили на бок и проверили шов.

Акт выписали восемнадцатого вечером. Двести десять центнеров, приход, подпись, печать.

Пятьдесят девять повезли семнадцатого, в Никольское.

Гаранин вышел в кожаной фуражке, которую не снимает и в помещении. Поглядел на возы. Велел ссыпать в свой закром.

Расписку написал сам, от руки, на половине листа: получено пятьдесят девять центнеров овса в счёт возврата по соглашению от 17.IV.54, претензий не имею.

А потом сказал:

— Егор Кузьмич. Подводы.