Бумагу Стожаров привёз сам, и это мне не понравилось прежде, чем я успел её прочитать.

Инструктор райкома в марте — человек, у которого шесть колхозов и в каждом сев, и если он тратит утро на четырнадцать вёрст до Кулиг, то дело или такое, что нельзя доверить почте, или такое, за которое с него спросят лично, а не по линии. Я к тому времени председательствовал четвёртые сутки и уже понимал, что эти два случая различаются только тем, в какой руке он держит портфель, входя.

Портфель у него был рыжий, с двумя замками, и открывал он их всегда по очереди: сперва левый, потом правый. Я заметил это ещё в ноябре и с тех пор ловил себя на том, что жду второго щелчка.

Печку у нас топили с шести, но правление стоит окнами на север, и до полудня чернила в чернильнице держатся густые, так что писать приходится с нажимом. Стожаров сел на лавку, не снимая пальто, положил портфель на колени и выложил на стол два предмета.

Первый — распоряжение райкома на одну страницу. Смысл его состоял в том, что мне надлежит обеспечить явку четырёх граждан, проживающих на территории колхоза «Путь Ильича», десятого марта к десяти часам в контору Осташинской МТС, а также оформление прилагаемых документов в тот же срок.

Второй предмет — пачка бланков, перевязанная суровой ниткой. Бланков было десять, отпечатаны они были в районной типографии на серой бумаге, и текст на них стоял такой:

«Директору Осташинской МТС от ____________. ЗАЯВЛЕНИЕ. Прошу направить меня на постоянную работу по освоению целинных и залежных земель. Выезжаю добровольно. Специальность ____________. Разряд ______. Дата ______. Подпись ______.»

Слово «добровольно» было впечатано.

Я прочитал распоряжение дважды, потом достал разнарядку, которую мне третьего числа дал в МТС Гречко, положил обе бумаги рядом и стал сличать их построчно, придерживая строку ногтем, как сличают накладную с наличным грузом.

Я искал ошибку. Годилась любая: разошедшиеся числа, не тот исходящий, лишняя буква в фамилии, поставленный не тот разряд, ссылка на пункт, которого в решении нет, подпись человека, который таких бумаг не подписывает. Ошибка в казённой бумаге ничего не отменяет и никого не спасает, но она заставляет бумагу вернуться туда, откуда пришла, а обратный ход у бумаги всегда медленнее прямого: пока перепечатают, пока соберут подписи во второй раз, пока она пройдёт те же четыре стола, набегает неделя, а то и две, и за эти две недели в жизни человека случается всякое, вплоть до того, что нужда в нём отпадает сама собой. На это я и рассчитывал. Ничего другого у меня в то утро не имелось: ни права распоряжаться этими людьми, ни телефона, ни знакомого в области, ни одного законного основания сказать «нет».

— Кем согласованы кандидатуры? — спросил я.

— Там написано: согласованы.

— Написано. Я спрашиваю кем.

Стожаров выровнял на колене края портфеля.

— Егор Кузьмич. Согласование — это состояние документа. Оно или есть, или его нет. Здесь оно есть.

Я отложил разнарядку.

— Я им не хозяин. Они с осени постоянные работники станции. Отдать не могу, удержать тоже. Почему бланки у меня, а не у Гречко?

— У Гречко тоже лежат.

— А эти зачем? — Пачку я не тронул.

— Затем, что живут они в Кулигах. — Он подвинул пачку бланков ко мне на палец ближе. — Люди работают на станции, а спят здесь. Ходить им в Осташино дважды незачем: один раз напишут, другой раз приедут. Райком просил меня проследить, чтобы к десятому всё было. Вот я и проследил.

Злорадства в нём не было ни капли, и это самое неудобное, что можно сказать про Стожарова: он делал работу, которую считал полезной, и делал её аккуратно.

— А если кто не напишет? — спросил я.

— Напишет.

— Я спрашиваю не о том, напишет или нет. Я спрашиваю, что будет, если не напишет.

Стожаров помолчал. Пауза вышла короткая и рабочая: он выбирал, отвечать по существу или отвечать правильно.

— Будет приказ по станции о переводе. Поедет по приказу.

— Значит, разницы нет.

— Разница есть. — Он придержал портфель на колене, не защёлкивая. — В сводке у меня графа: «направлено по личным заявлениям». Её надо заполнить.

— А если она пустая?

— Тогда я поставлю ноль. И в области спросят, отчего у Осташинского района ноль. — Он поднял на меня глаза. — Спросят не у вас.

Тут я и увидел, из чего эта бумага сделана. Добровольная и обязательная разом, и противоречия в ней не имелось никакого. Человек в Кулигах ехал в обоих случаях. Менялось одно слово, и менялось оно в Осташине, в графе чужой сводки, которую подписавший никогда не увидит.

Ошибки в бумаге не было.

— Ведомости за прошлый год у вас где? — спросил Стожаров, поднимаясь.

— В правлении, в шкафу, подшиты по месяцам.

— Целы?

— Целы. — Я не стал прибавлять, что перечитал их в первую же ночь, как получил ключ.

— Понадобятся подлинники. Не копии.

— Понадобятся — дам.

Он щёлкнул левым замком, потом правым, и пошёл к саням. Я слышал, как он говорит что-то возчику, и как возчик отвечает длинно, а Стожаров коротко, и как потом полозья взяли снег.

Приложение к разнарядке было отпечатано на обороте, через один интервал. Четыре фамилии, год рождения, специальность, разряд и выработка за пятьдесят третий год в гектарах мягкой пахоты.

Дроздов М. С. — 412,75.

Сазонов Н. Е. — 389,40.

Плахин С. И. — 351,05.

Гущин В. А. — 214,60.

Я смотрел на эти четыре числа дольше, чем на всё остальное в бумаге.

Выработку в районе писали круглыми. Сводка требовала целых гектаров, и в целых гектарах её и писали, а если у человека выходило четыреста двенадцать с половиной, ему ставили четыреста двенадцать, и никто из-за этого не спорил, потому что половина гектара — это полдня, а полдня в сводке не помещается. Сотые доли гектара в Осташинском районе не считал никто. Их считал я — с осени пятьдесят второго, по сменным учётным листам, каждый день отдельно, и остаток не выбрасывал, а сносил в следующую строку, потому что за год из этих остатков набегало на полторы недели работы, а полторы недели весной — это участок.

В октябре мою тетрадь смотрели на кустовом совещании и рекомендовали форму к распространению по станции. Я тогда этому обрадовался и объяснял Клавдии Никитичне, отчего это правильно, и был, между прочим, прав.

Теперь мои сотые лежали в области, на обороте разнарядки, против четырёх фамилий.

Мягкая пахота — это условный гектар, к которому приводят всякую работу, чтобы разную работу можно было складывать. Складывать я умел. Я взял чистый лист, выписал в столбик четыре числа и сложил их так, как складывал их всю осень: четыреста двенадцать и семьдесят пять сотых, триста восемьдесят девять и сорок, триста пятьдесят один и пять, двести четырнадцать и шесть. Вышло тысяча триста шестьдесят семь гектаров и восемь десятых.

Столько эти четверо напахали за один год. Четверо, поимённо, каждый со своим остатком, снесённым в следующую строку.

Работа эта никуда не денется. Ни один гектар из тысячи трёхсот шестидесяти семи не перестанет быть нужен оттого, что человека, который его пахал, отправили пахать в другое место. Поля останутся на месте, сроки останутся на месте, и в мае эту работу раскинут по тем, кто не уехал. Раскидывать её будет график, к которому меня не позовут. И где-то в этом графике, в конце очереди или в середине, стоит колхоз «Путь Ильича», у которого нет ни одного своего трактора и который до сих пор считался в станции хорошим заказчиком по той единственной причине, что заявки ему писал человек, умеющий считать в сотых.

На стене против стола висел лист, повешенный мною второго числа. Строк на нём стояло четыре:

крыша скотного двора — накрыть до распутицы;

кожа на хомуты — разнарядка райпотребсоюза, шорник в Никольском;