Я посмотрел на Клавдию Никитичну. Она смотрела на книгу.

— Записи должны сходиться с моими. Раз в декаду.

— Будут сходиться.

— Тогда мне всё равно, кто первый смотрит.

Книгу взяли обычную, в клеёнчатой обложке, из тех, что лежали у нас в шкафу с довоенных лет. Клавдия сперва пересчитала листы, потом пронумеровала их в верхнем углу и на первом развороте написала дату решения. Под датой — три участка по двенадцать гектаров. Ни трудодней, ни выхода там ещё не было.

Груня прочла каждую строку. На словах «между дорогой и заозерской межой» остановилась, сходила за полевым актом и положила его рядом. Границы в двух бумагах совпали. Тогда она расписалась внизу страницы и попросила Клавдию поставить подпись напротив.

Я потянулся к книге.

Груня закрыла её ладонью.

— Сперва бабы.

У крыльца ждали те, чьи фамилии остались в списке. Они не вошли, хотя дверь была открыта. Груня вынесла книгу сама, села на нижнюю ступень и раскрыла первый разворот у себя на коленях. Женщины стали вокруг. Одна нашла свою фамилию пальцем; другая прочла три границы вслух; третья спросила, где будет стоять запись о погоде. Груня показала чистое поле справа.

Книгу передавали из рук в руки не бережно и не торжественно. Её клали на колено, сгибали обложку, придерживали страницу грязным большим пальцем. Клеёнка сразу получила белую царапину у корешка. Когда книга вернулась к Груне, все девять фамилий были прочитаны, и никто не попросил убрать свою.

В правление она не вернулась. Унесла книгу домой в тот же вечер, под мышкой, вместе со списком. Я увидел первый разворот только через десять дней, когда там уже стояли даты, часы и девять разных рук, проверивших собственные строки раньше меня.

После неё на столе остался светлый прямоугольник в пыли. Я положил туда районную сводку. Клавдия молча сняла её и убрала в папку.

— Тут книга стояла.

— Теперь она у Груни.

— Я знаю.

До темноты прямоугольник так и остался пустым. Уходя, я хотел сдвинуть на него чернильницу, но не стал. Утром там лежали три другие книги — картофельная, кормовая и запасная, — а льняной среди них не было.

Три книги лежали на столе в правлении семнадцатого мая, и все три были одинаковые: клеёнка, сто листов, ни одной записи.

Одну уже унесли накануне. Эта была четвёртая, я взял её из того же шкафа для счёта — на всякий случай, чтоб не бегать.

Кроме книг, на столе лежал список: сто шестьдесят восемь фамилий, все члены артели, переписанные мною от руки в три колонки, и против каждой пометки — возраст, что умеет, где работал прошлый год.

Я этот список составлял два вечера и был им, признаться, доволен.

Началось всё с того, что я предложил разложить людей по способностям.

Список у меня был расчерчен на совесть. Против каждой фамилии — возраст, что умеет, на чём стоял прошлую страду, и в отдельной графе моя пометка: куда бы я его поставил. Я эту графу заполнял два вечера и заполнял её так, как заполняют наряд в мастерской: этот на тонкую работу, этот на тяжёлую, этот никуда, потому что пьёт.

Груня прочитала список стоя, от первой фамилии до последней, и на это ушло минут десять.

— Хороший список, — сказала она. — Только он не работает.

— Отчего?

— Оттого, что вы тут написали, кто чего умеет. А работать они будут не поодиночке.

— Кто на льну работал прошлый год — на лён. Кто на картошке — на картошку. Кормовое звено берёт тех, кто с лошадью и на сенокосе.

— Так не выйдет, Егор Кузьмич.

— Почему?

— Потому что Тихоновы у меня втроём: мать и две девки. Ты мать на лён, а девок на картошку. Они у тебя обе в первый же день окажутся там, где мать.

— Это в правилах не записано.

— Это в людях записано. Ты хоть трижды напиши.

Спорили мы часа полтора, и правы были все. Мой список был правильный по работе и неправильный по жизни, и в конце концов вышло так: восемь семей я разводить не стал, а четыре развёл, потому что там развели бы и без меня.

С Груней вышло иначе, и вышло серьёзно.

Она смотрела список молча, водя пальцем сверху вниз, и остановилась на середине второй колонки.

— Зыкову вы мне зачем поставили?

— Пелагею? Она у нас лучшая на льну. Прошлый год теребила больше всех.

— Больше всех, — согласилась Груня. — Я с ней не пойду.

Пелагея Зыкова была баба лет сорока пяти, сухая, злая на работу, из тех, кого в деревне уважают и не любят. Работала она действительно лучше всех и знала это.

— Объясните, Аграфена Павловна.

— Я объясню. Только вы её сперва позовите.

Позвали. Пелагея пришла, встала у притолоки, руки под фартук.

— Пелагея Кузьминишна. — Груня закрыла список. — У нас в звене будет книга. Каждый вечер, при всех, я пишу, кто чего сделал. Кто сколько связал, кто сколько прошёл. И читаю вслух. Пойдёшь на таких условиях?

— А зачем вслух?

— Затем, что осенью деньги будут по книге.

Пелагея подумала, и подумала долго.

— Не пойду. Я, Аграфена Павловна, работаю тридцать лет, и меня ни единожды не считали. Чего я сделала, то видно и так. А чтоб меня каждый вечер объявляли, как в школе, — этого мне не надо.

— Не надо — иди на картошку.

— И пойду.

И пошла в тот же день.

Я сидел и смотрел, как из льняного звена уходит лучшая работница колхоза, и молчал, и молчал по той причине, что вмешиваться тут было не во что.

Груня отдала мне список назад.

— Вы, Егор Кузьмич, наверное, думаете, что я дура.

— Не думаю.

— А зря не думаете, стоило бы. — Она села. — Она одна за двоих делает. Мне её жалко упускать, и звену от этого хуже. Только если я её возьму, у меня в книге через неделю будет так: все по норме, а Пелагея как получится, потому что её же не проверишь, она обидится. И через месяц книга моя будет никому не нужна, и первой её перестану уважать я сама.

Дарья Пахомовна, сидевшая рядом, хмыкнула и записала Зыкову себе.

— Мне на картошке книга тоже будет.

— Будет, — согласилась Груня. — Только у тебя картошка в земле лежит, её никто не украдёт и не перепутает. А у меня треста в трёх местах, и одна другой на вид как родная сестра.

Составы записали в тот же вечер.

Лён — девять человек, звеньевая Лобанова. Картофель — четырнадцать, звеньевая Гущина. Кормовое — семеро, звеньевой Пестов, при нём вся конная работа и сенокосные делянки.

Три книги я раздал трём разным людям и в четвёртую, свою, записал только, кому какая ушла.

Инвентарь делили девятнадцатого, в амбаре.

Опись читал Кузьмин. Читал он её так же, как в марте Гречко читал опись комплекта, и я это отметил про себя, и не сказал.

Мотыг сорок одна. Из них исправных двадцать девять.

Грабель конных двое. Обе исправны.

Телег шесть. Исправных четыре. Пятая без обода, шестая с расшатанным передком.

Вёдер девятнадцать. Из них с течью четыре.

Кос двенадцать. Отбитых восемь.

Серпов сорок. Считали дважды: первый раз вышло тридцать восемь, второй сорок, и два нашлись у Мокеевой в сарае.

Весы одни, амбарные.

На весах и встали.

— Мне весы нужны на стлище. Каждую партию вешать при съёме.

— А мне на подвале. Картошку я тебе на глаз считать не буду.

— Так и я не буду.

Помолчали все трое.

— Вторых весов в колхозе нет. И купить не на что.

— Тогда как делить будем?

Тут надо было решать, и решать быстро: за спиной стояли двадцать человек, и всякое решение при них становилось правилом.

— По очереди. Весы стоят в амбаре. Кому надо — берёт под запись. В книге амбарной пишем: кто взял, когда, когда вернул. Обе подписи — того, кто берёт, и того, кто отдаёт.

— А если понадобятся обоим разом?

— Тогда спорят между собой и решают сами. Не решат — решает бригадир, не решит бригадир — правление.

Телеги пошли легче: четыре исправных на три звена, четвёртая общая, и на неё завели тот же порядок.