Аграфену Павловну я встретил у поворота на клин. Она шла с поля, с мешком щавеля, и остановилась, потому что я остановился.

— Читали? — спросил я.

— Мне читали.

— Что скажете?

Она поставила мешок.

— А что говорить. Хорошо, если заплатят.

— Заплатят по качеству. Значит, надо взять качеством.

— Значит, надо, — согласилась она.

И вот тут я и сделал то, за что мне до сих пор неловко: я стал ей объяснять. Я сказал, что если тридцать шесть гектаров довести руками, не смешивая, и сдать хорошим номером, то это будет столько-то, и что этого хватит и на банк, и на людей, и что я всё посчитал.

Она слушала не перебивая. Дослушала до конца.

— Стлище где?

— Что?

— Тресту стелить где будете. Со всего клина.

Я молчал.

— Под расстил берут луг ровный, с отавой: трава мелкая и густая, и чтоб не мочажина. У нас такого луга под Малиновкой девять гектаров, за старицей ещё гектаров пять, и всё. На весь ваш клин стлища не хватит, если разом. Значит, стелить будете в три приёма, и первый ляжет в августе, а последний — в сентябре, и вылёживаться они будут в разную погоду.

— Тереблением справимся?

— Теребить будем руками. Машины у нас на лён нет, а если и дадут, всё равно межи и углы руками. — Она посмотрела на меня спокойно. — Тридцать шесть гектаров руками — это, Егор Кузьмич, всё бабское население с середины августа и до дождей. И картошку в это же время копать.

Считать после этого мне было нечего.

Я посчитал гектары и деньги, а не посчитал того, чем гектары превращаются в деньги: рук, дней и мест, где эта треста будет лежать три недели.

— Покажите клин, — сказал я.

Мы прошли на льняное поле. Всходы стояли ровные, редкими такими зелёными иголками, и по ним было видно, что взошло хорошо.

— Смотрите. — Она повела рукой. — Вот овраг. От него до дороги — двенадцать. От дороги до межи с Заозерьем — двенадцать. И за оврагом двенадцать. Три куска, и они не равны только на бумаге. По земле они разные: за оврагом суше, у дороги пыль, а средний лучше всех.

— И стелить с них надо порознь.

— И стелить порознь, и теребить порознь, и в один ворох не валить. — Она подняла мешок. — А будете валить в один — получите одну цифру на всё, и никто вам потом не скажет, где вышло хорошо, а где плохо.

Она пошла, а я стоял на меже и думал, что вторую половину этой фразы я в апреле уже слышал, слово в слово, от неё же, только тогда речь шла о зерне.

Два дня между полем и правлением я потратил на то, чтобы найти в этой затее дно, и дна не нашёл.

Считал я так. Если закреплять людей за участком, то за каким и на какой срок; если давать норму, то от чего её считать — от площади, от веса или от того, что примут; если платить за конечное качество, то как быть, если качество испортит не работник, а погода, и кто это будет решать. На каждый из трёх вопросов у меня выходило по два ответа, и оба были плохи, и выбрать между ними, сидя за столом, было нельзя, потому что выбирать надо было не рассуждением, а тем, что скажет человек, которому потом за это отвечать.

Вот тогда я и понял, зачем нужен второй разговор, и понял, что первый разговор с ней я провёл неправильно: я пришёл объяснять, а надо было прийти спрашивать.

Правление собралось в пятницу, четырнадцатого, вечером.

Я положил на стол три вещи: газету, полевой акт от десятого мая и лист с расчётом, переписанный набело после разговора у поворота, — то есть уже не тот, что я вёз из сельпо.

Я положил полевой акт поверх газеты и провёл на обороте две черты.

— Тридцать шесть гектаров уже посеяны, девятого и десятого. Новых гектаров не будет. Предлагаю разделить счёт: три участка, три будущие партии. Соломку и тресту до приёмки не смешивать.

Кузьмин придвинул лист.

— Поле уже одно. Что ты теперь делишь?

— Людей, работу и то, что примут осенью.

Лыков расправил шапку на колене.

— Деньги когда?

— После сдачи. В ноябре.

— А людям?

— По годовому расчёту. В феврале.

Лыков загнул на ладони май и февраль, не досчитал пальцев и положил руку на шапку.

— Девять месяцев. А за два прежних года ещё не отдали.

Я оставил эту строку без ответа.

Дарья Пахомовна взяла мой список.

— Двенадцать человек с полевых не дам.

Она вычеркнула три фамилии. Возле каждой назвала работу, которая без неё встанет: картофель, ферма, свой огород при двух малых детях.

— Девять, — сказала она. — И ни одной сверху.

Так в списке осталось девять. Три работы, на которые я рассчитывал, остались без людей и закрылись только в июле.

Настасья Прокофьевна газету отодвинула.

— Здесь про звенья нет.

Я дал ей выписку из постановления тридцать первого декабря сорокового года. Она прочла дату, место про звено внутри бригады и раздельный учёт, затем передала лист Клавдии.

— Номер и дату в протокол. Одной газеты мне мало.

Клавдия записала источник. Дальше спорили уже не о праве создать звено, а о девяти людях и трёх отдельных книгах.

Стожаров приехал назавтра с районной сводкой. В ней стояла строка: «прибавка площади посева льна-долгунца в связи с постановлением, га».

— Сколько? — спросил он.

— Прочерк.

— По району таких строк будет две.

— Лён посеян до постановления. Прибавки нет.

— Можно поднять залежь.

— Под лён в середине мая?

Стожаров выровнял листы и заговорил тише:

— Я знаю срок не хуже вас. Но графа уйдёт в область.

Я подвинул ему акт от десятого мая.

— Тогда ставьте прочерк. Осенью будут три отдельные партии и три приёмочные записи.

— Для них здесь графы нет.

— Поэтому гектары я туда не поставлю.

Он взял ручку.

— В графе не бывает правды. В графе бывает число.

И поставил прочерк. После этого открыл клеёнчатую тетрадь и записал одной строкой три партии.

Голосовали после его отъезда. За — я, Клавдия Никитична, Мокеева и Кузьмин. Против — Дарья, Лыков и Пестов. Четыре против трёх.

Дарья осталась за столом. Она вернула список и по одной продиктовала Клавдии девять фамилий, а возле вычеркнутых трёх — кому и когда нельзя ставить их работу.

В протокол внесли границы: за оврагом, между оврагом и дорогой, между дорогой и заозерской межой — по двенадцать гектаров. Трудодни, выход и качество считать отдельно; соломку и тресту не смешивать; норму и расценку утверждать до работы.

Шестнадцатого Клавдия принесла лист прихода и расхода. В приходе льняных денег ещё не было. В расходе уже стояли банк, поставщики, семенной возврат и текущее.

Она вставила над ними пустую строку: «Распределение по трудодням».

— Почему первой? — спросил Кузьмин.

Клавдия повернула к нему лист. Ниже пустой строки было семь готовых причин потратить будущие деньги.

— Чтобы правление видело порядок до того, как деньги придут.

Лыков прочёл строки сверху вниз. Дарья потребовала, чтобы тот же порядок стоял в решении, а не только в книге. Так и записали: строка распределения заполняется прежде расходования льняной выручки на остальные нужды.

Строку завели в тот вечер.

Она стояла первой и пустой. Пустой она простояла до декабря. Я раз двадцать за тот год порывался в неё залезть и не залез ни единожды: она была первая, и рядом сидела Клавдия Никитична.

Груня пришла, когда мы уже кончили.

Она вошла, не снимая платка, и стала у притолоки.

— Согласна.

— Хорошо.

— Не хорошо ещё. — Она подошла к столу. — Условие у меня одно, Егор Кузьмич, и торговаться я о нём не буду. Книгу по звену веду я. Что записано за день — записано мною и при бабах, в тот же день. И смотрят её сперва бабы, а потом вы.

Клавдия Никитична подняла голову.

— Сперва бабы?

— Сперва бабы. Потому что если сперва председатель, то потом всякий раз выйдет, что мы работали, а цифра вышла другая. Мы это уже видели, на семенах. Там кончилось хорошо. Я второй раз проверять не хочу.