Я отказал. Дважды.

И довод у меня был про то, что партия — это одна строка.

Строка получилась одна. Вот она, в акте: ноль семьдесят пять.

Первые одиннадцать подвод разгружали до четырёх: каждую на весы, каждую под навес, каждую обратно на весы порожней. Клавдия Никитична приехала с первым обозом и осталась у весов. Весовщик называл, она писала и всякий раз повторяла число вслух, прежде чем поставить.

Возчики вернулись в Кулиги в девятом часу. Вторые одиннадцать возов за день уже загрузили те, кто оставался в хозяйстве. Во вторник в шестом часу те же одиннадцать возчиков повели второй обоз. К полудню они были у пункта; к четырём партия целиком лежала под навесом.

Итоговую запись по партии Чернов свёл сам и показал мне до того, как подписал.

— Проверять будете?

— Буду.

Он подождал, пока я проверю, и не выказал при этом ни нетерпения, ни удовольствия.

Акт повторной пробы подписали втроём: Чернов, я и возчик, при котором брали пробу. Груня подписывать отказалась и сказала на это одно слово: «Не моё».

Домой я вернулся тринадцатого к вечеру.

Квитанцию выписали в тот же день. Восемь тысяч четыреста восемьдесят рублей.

По дороге назад я репетировал, как скажу это правлению, и придумал три захода, и все три начинались с погоды. Ни один я не использовал. На заседании пятнадцатого я прочитал акт целиком, включая обе пробы и включая строку о том, кто назначал подъём, и после этого сказал две фразы: что причина неоднородности — моё решение от двадцать седьмого сентября и что предупреждение было и было записано в книге звена.

Лыков спросил, кто предупреждал. Я назвал.

Больше вопросов не было, и это оказалось хуже вопросов.

Я к тому вечеру уже успел про себя перебрать все оправдания, какие в этом деле бывают, и ни одно не выдержало и минуты. Дождь? Дождь был у всех, и никольские сдали на единицу. Место? Место выбирал не я один, и оно записано с именами, и Груня свою половину этого решения не отрицала ни разу. Слабый всход в июне? Слабый всход даёт слабое волокно, но не даёт того, что показал Чернов в разобранной пробе.

Это даёт одно: подъём, назначенный на всю партию разом, когда половина её уже дошла.

Клавдия Никитична, когда я положил её на стол, достала апрельский производственный план — тот самый, который мы носили в банк и по которому Круглов согласился держать ссуду в рабочем графике.

По льну в нём стояло девяносто тысяч. На три партии.

Она поделила и посмотрела на меня.

— По этой выходит меньше трети от того, что считали.

— Знаю, — ответил я.

— Егор Кузьмич, если две другие пойдут так же…

— Не пойдут.

Сказал я это твёрдо, и твёрдость эта была ни на чём не основана, кроме того, что две другие лежали на Долгой пожне и на выгоне, а не в низине.

Шестнадцатого Клавдия свела то, что у нас осталось.

Восемь с половиной тысяч на месте первых двадцати пяти с лишним, которые стояли в апрельском плане. Дыра в шестнадцать с чем-то тысяч. По этому плану у нас в феврале платёж банку и в марте расчёт с людьми, и обе цифры считались от девяноста.

Платёж банку отменить нельзя.

Значит, всё, что теперь можно сделать, лежит под навесом в двух партиях.

Девятнадцатого приехал Стожаров.

Приехал он с папкой и с одним вопросом.

— По льну план сдачи у вас сколько?

Клавдия назвала цифру, не заглядывая в бумагу.

— А сдали?

— Одну партию.

Он раскрыл папку и повёл пальцем по строке.

— По району недобор. По вам недобор. — Он вёл пальцем. — Ноябрьская сводка уйдёт с этим числом.

— Две партии лежат под навесом.

— Вези.

— Не сортировано.

Стожаров поднял голову.

— Егор Кузьмич. Мне не номер нужен. Мне центнеры нужны.

— Всеволод Игнатьевич. А если не закроем?

Он ответил не сразу.

— Закроет район. Из другого места. Возьмут у тех, кто перевыполнил.

— А с вас?

— А с меня спросят, отчего у Ветлугина лён под навесом, а в сводке прочерк.

Сказано это было без нажима. Как то, что и так известно обоим.

И вот тут стало видно, что мы говорим о двух разных бумагах.

Клавдия положила их на стол рядом. План заготовок — в центнерах. Апрельский производственный — в рублях.

Масса закрывает первую. Номер закрывает вторую.

— Свезёте всё разом — план закроете, — сказала она. — И плешины пойдут в общий вес, и воз потоптанного. И номер сядет на всю партию.

— На обе?

— На обе. Их принимают одним заходом.

Клавдия провела ногтем по второй бумаге, по льняной строке.

— И тогда девяносто тысяч превращаются в двадцать пять. Всего. За год.

— Насколько сядет?

— Не знаю.

На этом девятнадцатого разошлись. Стожаров остался ночевать в Кулигах. На следующий день, двадцатого, мы снова положили на стол обе бумаги.

— А кто знает?

Груня стояла у двери.

— Я знаю, — сказала она.

Стожаров повернулся.

— Сколько?

— Не в номере дело.

— А в чём?

— В том, что вы обе бумаги закроете, а мы обе партии потеряем.

Она подошла к столу.

В руках у неё были две книги. Средней делянки и ближней. Те самые, что она вела с мая, поимённо, по своим бабам, и в которые я за все пять месяцев не вписал ни строчки.

Положила их на стол. Обе. Рядом с двумя бумагами Стожарова.

— Вот эти две партии я разберу, — сказала она. — По снопу. Плешины отдельно. Потоптанное отдельно. Что с плешин — тем и сдадим, третьим сортом, но отдельной строкой.

— Сколько это?

— Восемь дней и двадцать человек.

— Не даю восьми дней, — сказал Стожаров.

— Я не у вас прошу.

Она посмотрела на меня.

— Егор Кузьмич. Если решать опять будешь ты — забирай книги, я их вести не стану. Не в обиде дело. По ним отвечаю я, а решаешь по ним ты.

Клавдия положила рядом третью бумагу.

— Это что?

— Расчёт. Если сдадим обе как есть.

Стожаров прочёл. Отодвинул.

— Не спрашивал.

— Знаю. Пусть лежит.

Стожаров смотрел на книги.

Он их не тронул. Ни одной. И не спросил, что в них.

Тишина стояла долго.

— Аграфена Павловна…

— Вот. Правильно. — Она отступила от стола на шаг. — Аграфена Павловна. По общей ведомости я больше не работаю.

И вышла.

Книги остались лежать, где положила.

Одна в клеёнке. Вторая в оберточной бумаге, подклеенной по корешку.

На верхней с угла торчала закладка — сложенный вчетверо лист. Я его потом развернул. Это был майский протокол правления, тот самый, с её условием, переписанный её рукой.

Стожаров посмотрел на них, потом на меня, и впервые за весь год не нашёл, что сказать.

Две книги пролежали на столе правления трое суток.

Их никто не трогал. Клавдия Никитична обходила этот угол стола, как обходят место, где что-то разбилось и ещё не подмели, и раза три за эти трое суток я ловил себя на том, что сажусь боком, чтобы не видеть.

Двадцать первого, в четверг, я поехал к Лобановой.

Ехать было версты полторы, и всю дорогу я перебирал слова, и все слова были негодные, и негодные они были по одной простой причине: словами первую партию обратно не сделаешь. Извинение исправляет отношения между людьми, когда между людьми ничего больше не испорчено. А у нас было испорчено тридцать четыре воза тресты, которую я своим решением превратил из товара в сырьё третьего разбора, и никакое «виноват» этого не трогало.

Дорогу эту я запомнил ещё и потому, что впервые за весь год ехал к человеку, у которого не было ко мне ни одной просьбы: у Круглова я просил денег, у Гречко машин, у Ярцева времени, у Стожарова покоя, а Лобановой от меня не нужно было решительно ничего, кроме того, чтобы я не мешал, — и с человеком, которому от тебя ничего не надо, разговаривать оказывается труднее всего, потому что тебе нечего ему предложить взамен того, что ты у него отнял.