Против был один Нечаев, и Нечаев сказал, что бабам он это объяснять не пойдёт, а Дарья ответила, что и не просят.

Марья Плахина спросила, что она скажет своим.

— То же, что тебе.

— А если не поверят?

— Приведи их в сарай. Пусть посмотрят, что там лежит и сколько. И пусть сами посчитают, на сколько дней этого хватит, если раздать сегодня.

Двоих она в сарай и водила, девятого, при Пестове и при замке. Больше просьб не было.

Порядок выдачи переменили с десятого.

Падение остановилось к двадцатому числу.

Никакого роста не было и быть не могло: в декабре корова, которую месяц недокармливали, прибавить не может, она может только перестать убывать. Это она и сделала.

Пятнадцатого декабря Клавдия Никитична разложила на столе квитанции.

Раскладывала она их по месяцам, слева направо, и заняли они весь стол до дальнего края, потому что молоко сдают не разом и не два раза в год, как хлеб или лён, а помесячно и круглый год, и квитанций за двенадцать месяцев набирается столько, что их обычно никто и не складывает целиком — их подшивают, сверяют по одной и забывают, а годовой итог по ферме в отчёте выводят из книги, а не из бумажек.

— Егор Кузьмич, тут два счёта. Не путайте их.

И показала.

Одна пачка — сдача по обязательным поставкам. Тут за один и тот же месяц квитанция может быть на такую сумму, что смотреть неприятно.

Вторая пачка — то, что сдано сверх обязательного, закупкой. Тут за то же самое молоко цифры другие, и разница между двумя пачками такая, что её невозможно не заметить, если положить их рядом.

— Оттого мы летом и рвались сдать больше плана, — сказала она. — Не для сводки.

Потом прибавила третье: мясо.

За год колхоз сдал двух выбракованных коров и трёх бычков, и это тоже была отдельная бумага, и деньги по ней пришли в октябре, когда я про них не помнил вовсе.

И четвёртое, мелкое: кожи, снятые с зимнего падежа ещё до меня, проданные весной, и творог, сданный в мае двумя партиями.

Складывала она долго, и складывала не потому, что цифр было много, а потому, что складывать пачками нельзя: за каждый месяц квитанций было по две и по три, и всякий раз надо было смотреть, какая из них по обязательной сдаче, а какая по закупке, и не перепутать, потому что бланки у них одинаковые и отличаются только строкой в углу, на которую при беглом взгляде никто не смотрит.

Она складывала на счётах, потом на бумаге, потом сложила второй раз в другом порядке.

Двадцать тысяч триста сорок рублей.

Сидел я над этим числом довольно долго, и в голове у меня в это время делалось то же самое, что делается у всякого, кто впервые кладёт рядом два своих заработка и видит, что они устроены по-разному.

Шестьдесят восемь семьсот шестьдесят по льну — это годовая работа тридцати шести гектаров, сорока двух человек на тереблении, трёх стлищ, девяти дней разбора под двумя фонарями и одной моей ошибки, которая обошлась хозяйству в двадцать одну тысячу с лишком и которая с точностью до дня записана в книге звена.

Эти двадцать с лишним тысяч по ферме — то, что дают шестьдесят четыре коровы и сорок шесть голов молодняка просто оттого, что их доят каждый день, без праздников и без выходных, и доили их в марте, когда я ещё не понимал, куда сел, и в июне, когда я косил, и в октябре, когда я стоял на приёмном пункте и слушал про две тресты в одном снопе.

Льняные деньги зависели от меня целиком, и в этом было и всё их достоинство, и вся их опасность: одно решение в конце сентября сняло с них треть, и другое решение могло бы прибавить.

Молочные не зависели от меня почти ни в чём, и потому их нельзя было ни испортить одним вечером, ни выправить одним вечером, и в феврале, когда придёт срок платежа, они будут ровно такими, какими были всё лето.

Вторые я в тот вечер посчитал более надёжными, и посчитал правильно.

Домой я пришёл в девятом часу.

Мать поставила щи и села напротив, и я в кои-то веки ел дома, сидя, а не стоя у печки и не на ходу, и она за весь ужин ни разу не помянула, что я похудел, — а она это говорила всякий раз с апреля, и я всякий раз отмахивался.

Нюрка сидела в углу под лампой и переписывала что-то из книжки в тетрадь.

— Нюрк.

— Ну.

— Что пишешь?

— Так.

Мать сказала, не оборачиваясь:

— Третий вечер так.

Я больше не спрашивал.

Про то, что мы сдали по обязательной сдаче и что сверх неё, Клавдия вывела отдельной строкой, и строка эта меня удивила: сверхплановой сдачи за год набралось меньше трети.

— Мало.

— Мало, — согласилась она. — А в прошлом году её не было вовсе.

И прибавила то, что я до тех пор не связывал: сверхплановое пошло только с июня, то есть ровно с того месяца, когда Дарья завела книгу надоя по группам и стала гонять доярок за пропущенную дойку.

Двадцатого декабря, в понедельник, из Осташина привезли пакет, и привёз его не Стожаров и не шофёр районной полуторки, а мальчишка со станции, тот самый, что в июне приносил записку Гринберга, и взял он за это, как и в июне, ничего.

Пакет был не тот, которого я ждал.

Он был из районной прокуратуры, и в нём стояло требование: представить подлинники трёх ведомостей за сорок девятый — пятьдесят второй годы, тех самых, по которым весной прошлого года заводили дело, и представить их к годовому счёту, не позже пятнадцатого февраля.

Подлинники. Не копии.

А копии с них Клавдия Никитична снимала в феврале, когда я ещё был механиком и знать не знал ни про какие ведомости.

Подлинники мы повезли пятого января.

Клавдия Никитична собирала их два дня и собирала так, будто отправляла не бумаги, а живых людей: переложила листы чистой бумагой, прошила папку суровой ниткой и на обороте последнего листа написала карандашом, сколько всего листов и с какого по какой номер.

— Зачем это?

— Затем, что через год я не хочу вспоминать.

В районной канцелярии нас принял секретарь — молодой, в нарукавниках, с чернильным пятном на среднем пальце, и с ним у нас вышел разговор, которого я не ожидал.

Он открыл папку, пересчитал листы, сверил с запиской Клавдии и стал писать опись.

Написал так: «Ведомости колхоза „Путь Ильича“ за 1949–1952 гг., три штуки, в одной папке».

Клавдия попросила переписать.

— Как переписать?

— По листам. Каждый лист с номером и с датой, какая на нём стоит.

Секретарь посмотрел на неё, потом на папку, потом на часы.

— Это сорок с лишним листов.

— Сорок четыре.

— Вы понимаете, сколько это писать?

— Понимаю. Я вам и напишу.

Я тогда не выдержал и спросил её тихо, зачем это нужно, раз папка всё равно прошита и листы сочтены.

— Затем, что папку расшивают, — сказала она, не поднимая головы. — В сорок седьмом у нас так пропал один лист из четырнадцати. Папка была прошита. Опись была на папку.

На вопрос мой, чем это кончилось, она ответила, что доказывать оказалось нечего: лист был, листа нет, а по описи значится «документы в одной папке».

И написала.

Писала она час с четвертью, и я всё это время сидел на лавке в коридоре и смотрел, как за окном мело, а секретарь ходил мимо два раза и на третий принёс ей чернил.

Когда опись была готова, он её прочёл целиком и, надо отдать ему должное, не стал спорить: расписался, поставил печать и отдал второй экземпляр нам.

— Копии-то у вас есть?

— Есть.

— Так вы их подпишите. Чтобы у вас было чем закрывать год.

Клавдия отложила перо.

— Подписать копию — это как?

— Ну, чтоб как подлинник. Люди-то те же расписывались.

— Те же, — согласилась она. — Только расписывались они в пятидесятом. А я подпишу в пятьдесят пятом.

— Так вы за них и не расписывайтесь. Вы заверьте.

— Заверить — заверю.

И заверила: на каждой копии написала «копия верна», поставила дату, свою подпись и попросила секретаря расписаться в том, что подлинники он принял и что копии сняты с них при нём.