Соседние пять гектаров на отвальном поле я отмерил сам, шагами, дважды, вдоль и поперёк, и вбил по углам колья, и записал в тетрадь при двух свидетелях, что эти пять гектаров в площадь Гари не входят, в её урожай не пойдут и убираются отдельно, — записал заранее и с числом, потому что единственная защита от собственного будущего желания подправить результат состоит в том, чтобы связать себе руки тогда, когда подправлять ещё нечего.

Шумков прошёл тринадцать за пять с половиной часов вместо трёх и ни разу не сказал ничего.

На четвёртом заходе он взял мелко. Я это увидел с межи, по цвету отвала и по тому, как ложилось за сеялкой, и рука у меня пошла сама — я успел сделать полшага к машине.

Полшага я сделал, а дальше не пошёл.

Не пошёл я потому, что машина была не моя, тракторист был не мой, и, если бы я подошёл и полез регулировать, я бы сделал ровно то, за что двумя месяцами раньше сам сажал людей на разбор: влез в чужую работу через голову того, кто за неё отвечает.

Я дождался конца захода, дошёл до края и сказал ему одно слово:

— Мелко.

Он вылез, потрогал, ничего не ответил и переставил.

Десятого кончилось второе машинное окно.

Полевой акт мы писали в тот же вечер, вчетвером: я, Клавдия Никитична, Гречко, приехавший принимать, и Гринберг, которого Гречко привёз с собой и который до самого конца писания молчал.

Акт — бумага скучная и подробная: клин, культура, площадь, дата начала, дата конца, чем сеяно.

Против льна стояло: тридцать шесть гектаров, участок полевой бригады, посев девятого и десятого мая, машиной. Одной строкой на все тридцать шесть, потому что и был он тогда один участок и один счёт.

На Сухом логе против двадцати двух гектаров стояла дата: посев не произведён, срок — после десятого.

— Это у тебя одно портит всё.

— Знаю.

— Ты понимаешь, что районную строку тебе по этой дате и посчитают? Не по девяноста трём процентам, а вот по этой строчке. Придёт сводка, и в ней будет: «Путь Ильича» сев не закончил.

— Это правда.

— Правда, — согласился Гречко. — Только правду эту можно написать двумя способами. Можно поставить дату окончания десятое и отдельной строкой пометить, что двадцать два гектара досеваются. А можно, как у тебя.

Я подумал, и подумал не быстро.

Думал я дольше, чем следовало бы человеку, который уже второй месяц всем рассказывает, что пишет как есть.

— Как у меня, — сказал я.

— Ну и дурак. — Выражения в этом не было никакого, и он подписал.

Он уехал в одиннадцатом часу. Гринберг остался.

Илья Аронович Гринберг был агрономом Осташинской МТС четвёртый год, а до того — совсем другим человеком и совсем в другом месте, о чём я узнал много позже. Ему было пятьдесят четыре, он был маленького роста, в круглых очках на шнурке, и ботинки у него в поле оставались чистыми, чего я не мог объяснить ни тогда, ни после.

Он развернул мою тетрадь и стал читать про Гарь.

Читал он долго и один раз снял очки и подержал их в кулаке.

— Строго говоря, — проговорил он наконец, — то, что здесь записано, опытом не является.

— Почему?

— Потому что у вас одна повторность, один сезон и участки не выбраны случайно. Если через год кто-нибудь спросит меня, доказывает ли это что-нибудь, я обязан буду ответить, что не доказывает.

— А что оно тогда?

— Наблюдение. Вещь законная и полезная, но при одном условии: если его ведут с самого начала и не трогают руками. — Он надел очки. — Егор Кузьмич, всходы я приеду смотреть. Дату скажу в конце мая, когда будет видно погоду. И у меня к вам будет одна просьба, которую я предпочёл бы считать условием.

— Слушаю вас.

— До моего осмотра на этих трёх полосах не делать ни одной работы, не записанной заранее. Ни прополки, ни подкормки, ни подсева в проплешины. Ничего. Если что-то сделано — оно должно быть записано раньше, чем сделано, и не задним числом.

— А если пойдёт плохо и надо будет спасать?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Тогда вы будете спасать. И я это запишу. И тогда у нас будет наблюдение за тем, как вы спасали, а не за тем, что мы хотели посмотреть. Выбирать вам, но выбрать надо сейчас, а не в июне.

Он собрал бумаги, положил их в потёртый портфель и достал оттуда плоскую жестянку из-под монпансье.

— Земли я возьму. С трёх полос отдельно. Вы не возражаете?

Я не возражал.

Он уехал в двенадцатом часу, и я остался во дворе один.

Машинный сев был кончен, а весенний — нет. Двадцать два гектара Сухого лога стояли непосеянными, и в акте так и было написано.

Назавтра, одиннадцатого, вывели в Сухой лог три конные сеялки и три звена. Из тринадцати оставшихся в силе лошадей двенадцать сменяли попарно; тринадцатая возила мешки от края. Кончили в девятом часу и при фонаре внесли в акт отдельную строку: «досев произведён 11.V.54 конными сеялками».

Только тогда сев был кончен. Шестьсот сорок центнеров, собранные из трёх разных мест, лежали в земле; две лошади не работали; в амбарной книге открытой строкой стояло двести шестьдесят девять центнеров возврата; на трёх полосах Гари я не имел права поднять руки без чужой записи.

Считать было нечего, и я пошёл спать.

Газета пришла в сельпо двенадцатого мая, в среду, с дневной почтой, и я взял её прямо там, у прилавка, потому что в правление её принесли бы к вечеру, а до вечера мне надо было ещё раз объехать Заречье.

В сельпо в тот час стояли за солью и за керосином, человек шесть.

Постановление было напечатано без картинок и без передовицы, длинное, в две с половиной колонки, и называлось оно длинно и точно: о мерах по подъёму льноводства и усилению материальной заинтересованности колхозов и колхозников в увеличении производства льна и конопли. Подписано было четвёртым мая. Напечатано двенадцатым.

Я прочитал его стоя, от начала до конца, потом ещё раз с середины.

Пересказывать я его не буду. Скажу только, что там было и чего там не было.

Там было: государство считает лён делом важным, хочет его больше, и колхознику за него собирается платить лучше, чем платили до сих пор.

Там не было ни одной цифры, которая годилась бы для Кулиг.

Так устроены все большие бумаги, и я это к тому времени уже понимал, хотя понимал ещё не до конца. Бумага задаёт направление. Она не может знать, сколько у тебя людей, сколько лугов под расстил и умеет ли твоя баба вязать сноп так, чтоб он не рассыпался в телеге. Всю местную арифметику к такой бумаге пишет тот, кто на месте, и пишет он её сам, и отвечает за неё тоже сам.

Из тех шести, что стояли за солью, газету спросили двое.

Один прочёл заголовок и вернул. Второй, старик, читал долго и по слогам, а дочитав, спросил у меня одно:

— Егор Кузьмич, а прибавят или спросят?

— И то и другое.

— Ну, тогда как всегда, — сказал он и пошёл со своей солью.

Я на это тогда усмехнулся, а через полгода вспомнил дважды: в октябре, на приёмном пункте, и в феврале, на собрании.

Домой я ехал и считал.

Считал я хорошо и считал неправильно, но узнал я об этом только через два часа.

Льняной клин у нас уже стоял в земле. Посеяны они были девятого и десятого, машиной, по прежнему годовому плану, одной строкой в акте, как сеяли их и в прошлом году, и в позапрошлом. Ничего нового постановление в эту землю не добавляло. Оно добавляло другое: то, что осенью за этот клин можно будет получить деньги, каких за него до сих пор не получали.

Деньги были мне нужны, как воздух.

Долг банку, который не убавится сам. Шесть тысяч четыреста первым взносом к пятнадцатому февраля. Двести шестьдесят девять центнеров возврата натурой. И семьсот восемьдесят центнеров, начисленных людям за пятьдесят второй и пятьдесят третий и не выданных, — долг, о котором в Кулигах не забыл ни один человек.

Лён был единственная строка в моём году, из которой могли выйти живые рубли.