В марте я предлагал Гречко отдать Шумкова на целину вместо Миши. Гречко отказал, и отказал по делу: за Шумковым лежал невыясненный материал. Но предлагал-то я, и знали об этом двое: Гречко и я. Из этих двоих Гречко болтать не станет.

Приехал он на своей машине, поставил её у края, обошёл, посмотрел на сеялки и первое, что сказал, было:

— Семена где? — Он даже не поздоровался.

— Подводы идут.

— Идут — это не «здесь».

Он был прав. Подводы шли от склада четыре версты, и первые две пришли к половине восьмого, а машина стояла с семи.

Пестов приехал на третьей и сразу увёл меня в сторону.

— Егор Кузьмич. Так не пойдёт.

— Что именно не пойдёт?

— Четыре версты гружёным туда, четыре порожняком обратно, и так весь день. Это восемь вёрст на круг, а кругов надо шесть. Сорок восемь вёрст под грузом за день. Я тебе к вечеру сдам двух, а завтра трёх.

— Что предлагаешь?

— Перепряжку на полдороге. У Косого моста ставим двух свежих. Пришла гружёная — меняем, эта идёт назад пустая и отдыхает.

— Людей на это где взять?

— Двоих. Подростков. Они всё равно на подноске стоят.

Считать тут было нечего, и я согласился, и потерял на этом двоих с подноски и выиграл лошадей.

Не всех. К вечеру четвёртого Пестов увёл Гнедого и рыжую кобылу, у которой я так и не запомнил клички, потому что Пестов звал её просто «рыжая». Обе не пали и не заболели: обе просто встали. Лошадь, которая встала, — это лошадь, которая четыре дня ходила гружёной и больше не идёт, и уговаривать её бесполезно.

Мешки районной ссуды пришли со своими метками — химическим карандашом по мешковине, номер и буквы. Клавдия Никитична завела на них отдельную страницу и считала их отдельно, не в общий расход, а строкой, и в поле их складывали особняком, и сеяльщицы, которым эта отдельность была совершенно ни к чему, всё же не смешивали.

— Двести десять надо будет отдать тем же весом, — сказала она мне на второй день. — Не тем же зерном, тем же весом. И осенью кто-нибудь спросит, откуда мы знаем, что двести десять, а не сто девяносто. Вот эта страница и ответит.

К вечеру четвёртого первое окно кончилось.

Посеяно было: дальний клин весь, Заречье всё, Сухой лог без одной делянки. Двадцать два гектара стояли невспаханными, и на карте против них у меня был карандашный крестик.

Пятого, шестого и седьмого машины у нас не было.

Работали конно, всё, что можно было конно.

Пятнадцать лошадей в силе. Две вышедших. Две сеялки.

Вставали в четыре. Первая упряжка выходила в половине пятого. Вторая в десять. Третья после трёх.

Пятого к обеду Пестов остановил вторую.

— Эту не пущу.

Он показал, и показывать долго не пришлось.

Хомут был из четырёх старых, подшитых голенищем. Шорник перекрыл его по старой основе. Под левой клешнёй кожа взялась складкой. Под складкой наливалось.

— Никанор Ильич. У нас три дня.

— У тебя три дня. У ней шея одна.

Тут и вышло то, ради чего, как я теперь думаю, всё это затевалось ещё в марте.

Расценка висела на втором гвозде с двадцать восьмого марта. В ней стояло: платят за сделанное.

Не за выход. Не за день. За сделанное.

Значит, бабы при этой упряжке теряли не заработок. Заработок шёл с той пары, на которую их переставят.

Платили бы за выход — остановленная упряжка стала бы для них прямым убытком. Они бы за неё держались. Пестову пришлось бы драться не с лошадью, а с людьми.

Никто не сказал ни слова.

Мокеева перевела своих на первую пару. Кобылу увели. Всё заняло минут двадцать.

Я записал в тетради: «5.V. Расценка сработала первый раз».

Шестого шёл дождь. С одиннадцати до двух. Не сильный.

Борону по мокрому не пустишь. Мажет.

Седьмого к вечеру стало ясно, что трое суток мы не закрыли.

Осталась полоса в Заречье. Шестнадцать гектаров. Не выборонована.

Пахано было в первое окно. Потом три дня дождя и солнца. Корка встала такая, что сеять по ней — класть зерно в бетон.

Выбор был из двух.

Ждать боронования — терять восьмое, то есть кусок второго окна.

Сеять по неготовому — терять всходы.

Я выбрал сеять.

Я знал, что это плохо, когда выбирал. Знаю и сейчас. Осенью с этой полосы взяли меньше, чем со всех прочих. Никто мне про неё тогда ничего не сказал. Я сам никому не напомнил.

Гарь сеяли восьмого.

Восемнадцать гектаров песчаного взлобка, из них тринадцать под навозом с осени и пять без него, а рядом, через межу, обычное отвальное поле, и с него в опыт брались пять гектаров, которые к Гари никакого отношения не имели и потому именно и были нужны.

Всё это надо было посеять в один день, одной партией семян, и записать тремя отдельными строками.

Смысл тут был весь в третьей строке. Тринадцать гектаров с навозом и пять без навоза сравнивают между собой навоз, и только его; чтобы сравнить самую обработку, нужна была полоса, вспаханная обыкновенно, с оборотом пласта, и вспаханная не мною и не для опыта, а просто потому, что её так пашут двадцать лет. Такая полоса лежала через межу, и в ней-то и заключалась вся разница между наблюдением и разговором в свою пользу: без неё через год всякий имел бы полное право сказать, что урожай на Гари вышел не от способа, а от того, что взлобок этот и раньше был не хуже прочих, и возразить на это было бы решительно нечем.

Шумков выслушал и посмотрел на поле.

— Одним заходом пойду. От того угла и до того. Часа за три.

— Одним заходом не пойдёшь.

— Егор Кузьмич. — Он достал химический карандаш, послюнявил его и что-то отметил в книжке. — Оно у тебя всё одно поле. Взлобок и есть взлобок. Ты его разгородить хочешь на бумаге, а машина по бумаге не ходит.

— Я его не на бумаге гораживаю. Тринадцать под навозом, пять без. Если ты пройдёшь одним заходом, у меня к осени будет одна цифра на восемнадцать гектаров.

— Ну и что?

— А то, что эта цифра ничего не скажет. Ни мне, ни тебе, ни через год никому. Раздельно — три цифры, и они спорят между собой. Вместе — одна, и она молчит.

Он не то чтобы согласился. Он просто перестал спорить и начал считать своё.

— Развороты. — Он показал рукой длину. — Ты меня загоняешь на короткий загон. У меня на длинном шестьсот метров и один разворот, а у тебя тринадцать гектаров узкой полосой — это разворот через каждые двести. Я на этом поле смену потеряю.

— Сколько?

— Считай сам. Полдня, если по-честному.

Полдня его смены — это не полдня моего поля. Это клетка в графике Гречко, и вынуть её оттуда можно только у кого-нибудь другого.

Я мог поспорить, что не полдня, а треть. Мог послать за Гречко. Мог напомнить Шумкову, что у него сейчас положение такое, что спорить с председателем колхоза ему не очень.

Всего этого я не сделал, и не по великодушию, а потому, что он был прав.

— Возьми из второго окна. Девятого, до обеда. Я не буду просить машину девятого до обеда.

Девятое до обеда — это была та половина дня, в которую по моему расчёту должна была уйти невыбороненная полоса в Заречье. Я её только что отдал.

Шумков посмотрел на меня, ещё раз послюнявил карандаш и записал.

— Смотри. Тебе после этого сеять нечем и некогда.

— Знаю без тебя.

Пров Данилыч Лыков стоял у межи всё это время и держал шапку в руках, и, когда Шумков пошёл к машине, подошёл.

— Оно, конечно, наука. Только ты считай, чем платишь. Сухой лог, двадцать два гектара, теперь уходит за десятое. Там у меня жена работает, и Мокеевы, и Дарьины бабы. Они выйдут на две недели позже всех, и трудодень им начислится тот же, а хлеба с этого поля будет меньше, потому что поздний.

— Будет меньше.

— Ты им это скажи.

— Скажу на собрании.

— Не мне скажи. Им.

Межу мы отбили вешками — берёзовыми, в мой рост, восемь штук, чтобы их было видно с машины при любом заходе и в любую погоду, потому что межа, которую видно только тому, кто её ставил, к августу превращается в предмет спора, а предмет спора в августе решается в пользу того, кто громче говорит.