Час без воды в июне — это не жажда. Это когда человек начинает выпрямляться чаще, чем нужно.

Обедали на меже, в двенадцать, полчаса. Приносили из дому. Кто с молоком, кто без.

Считали сделанное каждый вечер, по делянкам.

Десятого прошли четыре гектара с половиной. Двадцать шесть человек.

Это меньше, чем я прикидывал, и меньше вдвое.

Прикидывал я по числу рук: двадцать шесть человек, десять часов, тридцать шесть гектаров. Выходило по бумаге пять дней. На деле вышло, что рук не двадцать шесть, а меньше: подростки работают вполсилы, двое старших идут медленно, а сам ряд неодинаков — где чисто, там идёшь, где осот, там стоишь.

Груня это знала с первого дня и мне не сказала.

— Отчего не сказали?

— Вы бы не поверили.

Одиннадцатого пошёл дождь. Не сильный, к вечеру.

Двенадцатого работали по мокрому.

Мокрая земля налипает на обувь комом. Через полсотни шагов на каждой ноге по фунту. Сбиваешь о ботву — налипает опять.

Темп упал вдвое.

Груня ввела свой порядок с первого дня, и порядок был такой: кончила ряд — зови.

Она подходила, шла по принятому ряду до конца, смотрела и говорила одно слово: «принят». И записывала.

Не в конце дня. Сразу.

— Отчего сразу?

— Оттого, что к вечеру никто не вспомнит, чей это был ряд.

Двенадцатого, после обеда, она вернула два ряда.

Один был Тихоновой-младшей. Пропущено было немного: полоса шагов в двадцать, где под самыми стеблями остался пырей, невыдернутый и прикрытый сверху.

Второй ряд был её собственный.

Она прошла его утром, по сухому, и, вернувшись к нему после обеда, стояла над ним минуты две.

— И этот переделать, — сказала она бабам. — Мой.

Возражений не было. Тихонова пошла на свой ряд, Груня на свой, и оба ряда переделали до вечера.

Про руки надо сказать отдельно.

К третьему дню ладони у всех одинаковые: зелёные от стеблей, с чёрной каймой под ногтями, которая не отмывается. Осот колет через кожу. Пырей режет по суставам. У кого потоньше кожа, тот к четвёртому дню работает в тряпках, обмотанных на манер варежек, и от тряпок работа идёт медленнее вдвое.

Пелагея Зыкова, ушедшая в мае на картошку, пришла в эти два дня вместе со своим звеном и полола наравне, и полола, надо признать, лучше всех, и ряды её Груня принимала не глядя, и это была единственная поблажка, какую я за пять дней видел.

Я в эти дни полол вместе со всеми, четыре часа двенадцатого, и Груня приняла у меня один ряд из двух.

Второй я переделывал в темноте, и переделывал плохо, и она приняла его с оговоркой, которую записала в книгу: «принят с замечанием».

Двенадцатого была суббота, и вечером обе книги легли на стол Клавдии Никитичне.

Они не сошлись.

У Груни стояло двести сорок часов. У Дарьи двести тридцать два.

Разница вышла из-за двоих: одна баба ушла в первый день после обеда — заболел ребёнок, — а другая пришла на второй день позже на два часа. Груня писала по числу вышедших, Дарья по числу отработавших.

Спорили минут десять. Не о том, кто прав, а о том, как считать впредь.

Постановили: писать по отработанному, а вышедших не считать вовсе. Обе книги исправили в тот же вечер, и обе исправила не Клавдия Никитична, а сами звеньевые, каждая свою, при другой.

В общую ведомость двести тридцать два часа пошли только после этого.

По дням вышло так: десятого двенадцать, одиннадцатого тринадцать с половиной, двенадцатого по мокрому семь с половиной, тринадцатого пятнадцать, четырнадцатого до трёх часов ещё двенадцать.

Всего шестьдесят гектаро-проходов за пять дней.

Тридцать шесть было по площади. Шестьдесят — по проходам, потому что две ближние прошли дважды, а дальнюю один раз.

Кончили четырнадцатого, в понедельник, к трём часам.

Две ближние делянки прошли по два раза. Дальнюю, за оврагом, — один раз, потому что времени на второй не осталось.

Она так и осталась хуже двух других: реже, ниже, засорённее. Это было записано в книге пятого июня, до всякой работы, и в тот же вечер записано ещё раз, после.

Этот долг стоял в двух книгах.

Вечером, часу в девятом, ко мне пришёл Пестов. Он не сел и шапку не снял.

— Егор Кузьмич. Небо видал?

Небо я видел. Оно с обеда стояло высокое, чистое, без единого хвоста на западе, и ветер шёл ровный, северо-восточный.

— Видал.

— Четыре дня, — сказал Пестов. — Может, пять. Больше не будет.

— Ты к чему?

— К сену, — сказал он. — Мне надо семь.

Косить начали восемнадцатого, в пятницу, с четырёх утра.

Спорили накануне, до полуночи. Спор был короткий по существу и длинный по разговору.

Лугов у нас три. Ближний, за околицей. Средний, у старицы. И дальний, за Гарью, четыре версты.

Трава на дальнем лучше всех. Она там ложится в валок тяжело, стоит выше пояса, и в хороший год с него берут почти столько же, сколько с двух других вместе.

Я хотел дальний.

— Не пойдёт.

— Почему это?

— Вывозка.

Он объяснил в три фразы, и объяснение было такое.

Скошенное сено сохнет двое суток, если ясно. Потом его надо взять. С ближнего берут за полдня. С дальнего — сутки, потому что четыре версты туда и четыре обратно, а подвод у нас на всё про всё восемь.

Четыре сухих дня. Два на сушку, полтора на вывозку с ближнего. Впритык.

С дальнего — не выходит никак.

— А если оставить сохнуть и вывезти после дождя?

— Тогда оно сгниёт, — сказал Пестов. — Мокрое сено в валке горит за трое суток. Сгорит на месте, и ни возить будет нечего, ни жалеть.

Я стоял и считал.

Трава на дальнем лучше на треть. Может, на половину. И вся она пропадёт, если небо соврёт.

Трава на ближнем хуже. И она будет в сарае.

— Ближний.

— Ближний, — согласился Пестов.

Тут надо признаться в одном. Мне это решение далось трудно, и далось трудно не оттого, что я жалел траву, а оттого, что без малого за четыре месяца председательства я привык считать, что правильное решение — это то, которое даёт лучший результат. А тут выяснилось, что правильное решение — это то, которое даёт худший результат наверняка вместо лучшего с погодой.

Разница между этими двумя правилами и есть всё хозяйство.

Косили косами и одной конной косилкой.

Косилку эту Нечаев чинил три дня и починил в ночь на восемнадцатое. Она у нас с довоенных лет, и главная её беда — пальцы: их семнадцать, а запасных не было ни одного. Нечаев сковал четыре.

Косилка идёт быстро и берёт широко. Только по кочковатому она не идёт вовсе, а ближний луг у нас кочковатый по краю.

Значит, так: середину машиной, края руками.

Косцов вышло девять. Косят с четырёх до девяти, пока роса. По росе коса идёт, по сухому — рвёт.

Из девяти пятеро — старики. Косить умеют все, а хорошо косят немногие: коса берёт не силой, а тем, чтобы вести её от бедра и не поднимать пятку.

Первым идёт лучший. За ним второй, уступом в два шага. Так до последнего.

Порядок этот не для красоты. Если задний пойдёт вровень, он положит валок на чужой прокос, и оба валка потом не разберёшь при гребле.

Первым у нас шёл Савелий Иванович. Ему шёл семьдесят третий.

Я вышел на третий день и встал шестым. Продержался до половины седьмого, потом отбивал косу дольше, чем нужно, и на этом кончил.

Отбивают на бабке, молотком, и звук у отбивки такой, что по нему за версту слышно, кто отбивает первый раз, а кто сороковой.

К девяти отбивают косы и расходятся до пяти вечера.

С пяти опять косят.

Гребли и ворошили бабы, весь день, без росного перерыва. Ворошить надо дважды: в полдень и часа в четыре, иначе низ валка остаётся сырым и в стогу пойдёт греться.

Людей вышло тридцать три. Девять косцов, шестнадцать на гребле и ворошении, восемь на подводах.

Из этих тридцати трёх шесть — от Дарьи.

Отдавала она их в четвёртый раз за месяц, отдавала молча и, отдав, подошла и сказала одно: