Двадцать пять человек в колхозе были, и в этом заключалась вся сложность.

Ещё месяц назад я взял бы их одним распоряжением, и взял бы, ни на минуту не задумавшись, потому что до середины мая всякий работник в этом хозяйстве был работником вообще, и председатель мог поставить его туда, где сегодня горит, а завтра переставить, и никому в голову не приходило считать, чей это день и из чьего счёта он вынут. Теперь у каждого из этих двадцати пяти человек была своя книга, своя делянка и своя база, и всякий, кого я сниму с картофеля на лён, исчезнет на эти дни из картофельной книги и появится в льняной, и осенью это скажется на обеих, и скажется не на мне.

Я сам это и устроил, три недели назад, и провёл через правление, и повесил на стену.

Ещё я вспомнил, как в мае объяснял Дарье Пахомовне, что звено внутри бригады и бригада не распускается, и как она мне ответила двумя словами: руки-то одни. Тогда я счёл это возражением. Теперь выяснилось, что это было предупреждение.

Груня достала книгу, села на межу и записала в неё при обеих подошедших работницах отдельной строкой: делянка за оврагом, всход реже на четверть, засорённость выше прочих, пятое июня.

— Зачем отдельно? — спросил я, хотя уже знал зачем.

— Затем, что если она осенью выйдет хуже, я не хочу это объяснять на словах.

Из четырёх дел того дня я сделал одно.

Остальные три — договор с кузницей на ковку, разбор жалобы по молоку и поездка в сельсовет за справкой Нюрке — переехали на следующую неделю, и на следующей неделе я их тоже не сделал, потому что всю ту неделю я занимался людьми, которых у меня не было.

Три дня, с пятого по восьмое, я искал двадцать пять человек где угодно, только не там, где они были.

Сперва пошёл в полевую бригаду к Настасье Прокофьевне. У неё в те дни шёл уход за яровыми на общем клину — работа не срочная по виду и срочная по существу, — и она выслушала меня, посчитала и предложила пятерых, а больше не дала, и не дала правильно: у неё самой людей было впритык.

Потом я думал нанять на стороне. В Никольском в июне свободных рук нет и быть не может; в Заозерье та же прополка в те же дни; а если бы и нашлись, платить пришлось бы деньгами, которых в кассе тысяча с небольшим и которые все до копейки расписаны.

Потом я два вечера пересчитывал, нельзя ли обойтись меньшим числом. Выходило, что можно — если бросить дальнюю делянку совсем. Я даже написал это на бумаге и посмотрел, как оно выглядит написанным: «дальнюю не полоть». Выглядело оно хуже, чем звучало.

Пятеро от Мокеевой и девять Груниных — это четырнадцать. Нужно было двадцать пять.

И оставались только Дарьины.

Разговор вышел во вторник, восьмого, в правлении, и был он короче, чем я боялся, и хуже, чем я рассчитывал.

Начал я неправильно, и понял это на второй фразе.

— Дарья Пахомовна, надо людей на лён. Дней на два.

— Скольких?

— Двенадцать.

Неправильно тут было всё: и то, что я пришёл просить, уже решив, сколько мне надо, и то, что я не сказал, чем плачу, и, главное, то, что я произнёс «надо» — слово, за которым не стоит ничего, кроме должности говорящего.

Она посчитала в уме — я видел, как она считает, она при этом смотрит в одну точку и шевелит подбородком, — и ответила:

— Не дам.

— Дарья…

— Ты меня послушай, Егор Кузьмич. Двенадцать баб на два дня — это у меня окучивание встанет. Не отложится, а встанет, потому что после дождя земля пойдёт коркой и окучивать будет поздно. У меня двадцать четыре гектара и база тысяча четыреста, которую ты мне сам месяц назад ставил. Ты её теперь снизил, спасибо. Так вот я её хочу перекрыть, а не еле дотянуть.

— Лён пропадёт.

— Лён — твой главный доход, я знаю. — Она положила руки на стол. — Только у меня в книге записано, что я в июне окучиваю, и книгу эту читают мои бабы. Я им что скажу? Что председатель попросил?

— Скажешь, что колхоз один.

— Это я им в мае говорила, — сказала Дарья. — А в мае ты нам объяснял обратное: что теперь у каждой своё и что за своё каждая отвечает. Ты уж выбери что-нибудь одно, а то мы за тобой не поспеваем.

Крыть было нечем, и я не крыл.

Тут я и понял, во что упёрся, и упёрся я, между прочим, в собственную работу.

Пока звенья были общей бригадой, вопрос решался в одну минуту: председатель сказал — пошли. Теперь у каждой из них была книга, и в книге стояли их дни, и всякая баба, взятая с картофеля на лён, из книги картофельного звена на эти два дня исчезала.

— Аграфена Павловна, — сказал я. — Что скажете?

Груня всё это время сидела молча.

— Пусть отдаст под запись, — сказала она.

— Как это?

— Как телегу. — Она посмотрела на Дарью. — Двенадцать человек на два дня. Считай по десять часов. Двести сорок часов. Я их у тебя беру и записываю к себе в книгу долгом. В июле, на копке, отдам теми же часами, и не когда мне удобно, а когда ты скажешь.

Дарья подумала, и думала она долго, дольше, чем над числом.

— А сроки кто ставит?

— Ты и ставишь, — сказала Груня. — Твоя работа — тебе и назначать, когда её делать.

— А если у тебя в июле своё горит?

— Тогда я тебе скажу заранее, и мы двинем на два дня. Один раз. Не больше.

— А если не отдашь?

— Тогда в моей книге останется долг, а в твоей — недостача. И обе книги в субботу ложатся Клавдии Никитичне на стол.

Клавдия Никитична подняла голову от своих бумаг.

— В общую ведомость я эти часы поставлю после того, как сойдутся обе книги, — сказала она. — Не раньше. Если у одной записано двести сорок, а у другой двести, то в ведомость не пойдёт ни то, ни другое, пока не разберутся между собой.

— И кому это неудобно? — спросила Дарья.

— Обеим.

Дарья ещё подумала.

— Ладно, — сказала она. — Двенадцать на два дня. Записываем сегодня, обе, при мне и при ней.

Записывали в тот же вечер, в две книги, и слова к этой записи сочиняли втроём минут двадцать.

Двадцать минут ушло на то, что казалось пустяком: как это назвать. Я предложил написать в одной «дано», в другой «взято», и обе женщины сказали, что так не годится, и сказали одновременно. «Дано» — это когда отдали и забыли. Написали в обеих одинаково: «двенадцать человек, два дня, двести сорок часов, возврат работой в июле по вызову картофельного звена», и подписались обе, и каждая расписалась в чужой книге тоже.

Вот эта вторая подпись — в чужой книге — была не моя выдумка и не Клавдии Никитичны. До неё додумались они сами, за те же двадцать минут, и додумались по той простой причине, что каждой было важно не столько получить, сколько иметь возможность потом доказать.

Я в этом разговоре не решил ничего. Я только спросил у Груни, что она думает, и всё дальнейшее сделали две женщины между собой, а я сидел и смотрел, как в моём колхозе заводится порядок, которого я не придумывал и который мне бы в голову не пришёл.

Полоть начали десятого.

Вышло двадцать шесть человек. Девять льняных, двенадцать картофельных, пятеро подростков со школы, распущенной на лето.

Работа эта устроена просто. Идёшь по междурядью, согнувшись, и берёшь руками всё, что не лён. Выдернутое — на межу.

Через час спина не разгибается. Через два перестаёт болеть и делается деревянной. К обеду не чувствуешь пальцев: осот колючий, пырей режет, а мокрицу приходится выбирать по стеблю.

Говорят на такой работе мало. Не от усталости даже, а оттого, что говорить, согнувшись, неудобно.

Подростков поставили на края. У края ряд вдвое меньше, и там же межа, куда бросать. Работают они рывками: полчаса быстрее всех, потом стоят.

Бабы идут ровно. Ровно и медленно, и обгонять никто не пытается: обгонишь — оставишь.

Вода в поле в ведре, ведро под кустом. За водой ходят по очереди, по двое, и это единственное, ради чего разгибаются.

Ведро кончается к одиннадцати. Возит его подросток с бочкой от старицы, две версты, и в первый день он обернулся дважды, а во второй трижды, потому что в первый день бабы допили последнее и час стояли без воды.