Всё, чего мы для него боялись, с ним и случилось. И то, чего мы ему не желали, стало его хозяйством.

Мать сидела напротив и ждала.

— Женится, — сказал я.

Больше в тот вечер я не сказал ничего и отвечать не сел.

Наутро отнёс вторую страницу — ту, где про дом и про свадьбу, — Аксинье Дроздовой сам. Она читала при мне, шевеля губами, и, дочитав, спросила только, как зовут.

Одиннадцатого марта Стожаров привёз бумагу.

Бумага короткая. Вызвать председателя колхоза «Путь Ильича» Ветлугина Е. К. Двадцать первого марта. К одиннадцати. Для доклада по представленным материалам.

Клавдия Никитична прочла её через моё плечо и сказала одно слово:

— Быстро.

Двенадцатого меня вызвали в райком.

Ярцев положил ту же бумагу перед собой и не стал её читать.

— Ты как это понял?

Я сказал, как понял.

— Неправильно понял, — сказал он. — Тут написано «для доклада». Не «для беседы». Не «для решения вопроса». Для доклада.

— То есть…

— То есть тебя вызывают рассказать, как ты считал. И всё.

Он подвинул бумагу обратно.

— Никто тебе там ничего не предложит. И я никому не писал и не звонил.

— Совсем?

— Совсем. Пакет ушёл через Всеволода Игнатьевича. В записке твоей фамилии нет, а есть колхоз.

Помолчал.

— Читали книги. Не тебя.

— А если предложат?

Ярцев посмотрел на меня без всякого выражения.

— В августе я тебя спрашивал второй раз. Ты ответил в феврале. Третьего раза не было и не будет, и это я тебе тоже говорил. — Помолчал. — А если тебе предложат в области — это уже не мой район и не мой разговор.

Стожаров стоял у двери и ни разу за разговор не присел, и обронил всего одну фразу — уже когда я выходил.

— Егор Кузьмич. Возьмите с собой книги. Не копии.

— Зачем?

— Затем, что спрашивать будут по копиям, а показывать придётся подлинник.

Выехать надо было двадцать первого в шесть утра. Вернуться раньше двадцать пятого нельзя никак: одна дорога, два конца, доклад посередине.

Четыре дня.

Я сел считать, что за эти четыре дня в хозяйстве стоит, и считал не для того, чтобы отказаться, — отказаться было нельзя, — а по привычке, которую за год завёл: прежде чем взять на себя, посмотри, чем платишь.

Стояла очистка семян. Четыреста с лишним центнеров ярового через веялку и сортировку, и всё до конца марта: в апреле будет некогда.

Навоз в этом году не стоял. Его сложили в кучу в ноябре, и он с ноября лежит, и трогать его до апреля не надо. Это была единственная строка, за которую я был спокоен, и спокоен я был за неё по июльской причине.

И стояла разнарядка МТС. В прошлом году её привезли четвёртого марта. В этом ждали со дня на день.

Разнарядку я ждал с особенным чувством.

Чуть больше года назад её привёз тот же человек. Фамилий в ней было четыре, и я сам заполнял по ней четыре бланка со впечатанным словом «добровольно». Ту разнарядку я тогда двое суток проверял на ошибку и ошибки не нашёл.

В этом году я не знал, что в ней будет.

Вернувшись двенадцатого, собрал правление. Не по вопросу, а чтобы сказать.

Сказал коротко: двадцать первого выезжаю, вернусь двадцать пятого, наряды за эти дни подписывает бригадир, деньги и книги — Рябова, лён — Лобанова, ферма — Гущина.

— А если что? — спросил Нечаев.

— Что «если что»?

— Ну, разнарядка придёт.

Тут все посмотрели на меня.

Разнарядку в этом хозяйстве помнили все и помнили хорошо: год назад по ней уехали четверо.

— Придёт — примете и положите в сейф. До двадцать пятого.

— А если срок?

— Если срок раньше двадцать пятого — правление решает без меня. И решает окончательно.

Нечаев хмыкнул. Лыков не сказал ничего и посмотрел в стол.

В тот же вечер я выписал наряды на неделю вперёд и оставил их неподписанными. Подписывать наряды за те дни, когда меня нет, я права не имею. Имеет бригадир.

А посевной план мы к тому времени уже переписали набело.

Лежал он на столе в правлении, и я в тот вечер перевернул его и на обороте написал три строки.

Против первой — Лобанова. По октябрьскому решению правления она сама определяет, готова ли льняная партия к подъёму и когда её сдавать.

Против второй — Гущина. Ферма, корм, выдача, страховой сарай до первого февраля пятьдесят шестого.

Против третьей — Рябова. Деньги, книги и подписи в её компетенции.

Потом я написал четвёртую строку: «за всё остальное — председатель».

Поглядел на неё и вычеркнул.

И написал вместо неё одно слово.

«Правление».