Кузьмин спросил про жатки. Я сказал: в хвосте.

Пестов спросил, кому косить.

— Считаем к первому.

Лыков промолчал и только развернул шапку и свернул её обратно.

Потом всё-таки сказал, уже в дверях:

— В марте ты говорил — вернутся.

— Говорил.

— Ну вот и всё, что я хотел.

Он не попрекал. Он ставил метку, как ставят зарубку на косяке: было сказано тогда — вышло так.

Я эту зарубку записал себе сам, вечером, в ту же тетрадь. Внизу страницы, под перечёркнутой припиской: «Сказано на правлении 20.III, при всех. Вышло иначе. Записал сам, чтобы не забыть, что говорил при всех».

А вечером двадцать четвёртого я сел писать ответ.

Написал я его коротко, страницу с небольшим, и большую часть страницы занимало домашнее: что мать здорова, что Нюрка ходит в поле с подростками и руки у неё в ссадинах, что рожь ничего, что вороток я сделаю второй, если будет чем. Про заявление я не написал ни строчки, потому что писать про него значило бы напомнить, а не напоминать было единственное, что я мог для него сделать.

Спросил я одно, в самом конце, и спросил прямо:

«Мишка, напиши, что у вас будет с машинами зимой. Ставят их к вам на ремонт на месте или гоняют куда. И если на месте — то в чём».

Двадцать пятого я переписал уборочный план набело.

Первой строкой в нём стояло:

«Гарь убрать раздельно, даже если остальное придётся оставить позже».

Девятого августа я поехал в МТС за жаткой.

Ремонт нам Гречко дал вторым августа, как и обещал, и взял обе; первую отдавали девятого, вторую обещали к пятнадцатому. В кармане у меня лежал переписанный набело уборочный план, тот самый, где первой строкой стояла Гарь, и лежал он там уже две недели, и я его никому не показывал, кроме Клавдии Никитичны и правления.

Во дворе МТС стояла наша жатка, и полотно на ней было новое — светлое, с непотёртыми планками, — и по этому светлому пятну её было видно от самых ворот. Гречко вышел из мастерской в брезентовом фартуке, ткнул пальцем в мотовило и сказал, что кронштейн сварили, но сварили по живому, и что если я на нём буду ходить вкруговую по кочкам, то он у меня лопнет второй раз и уже насовсем. Полотно он записал в акт отдельной строкой и цену назвал вслух, не глядя в бумагу.

Вторую жатку он держал в дальнем углу разобранной, и ножи её лежали на верстаке в ряд, как раскладывают то, что ещё не решили — править или списывать.

Я спросил, будет ли она пятнадцатого, и он ответил, что рама будет, а ножей не будет.

Он взял с верстака один и повернул его ко мне лезвием к свету, и по лезвию шла волна: его правили столько раз, что кромка ушла внутрь и держаться на ней стало нечему.

— Новых у меня нет и до октября не будет. Хочешь — правь у себя, Кузьмин у тебя правит. Возьми все двенадцать и правь: он тебе из них соберёт восемь.

Я взял их в мешковину и увёз в тот же день, и Кузьмин потом сидел над ними четыре вечера и собрал не восемь, а семь, и седьмой я потом ставил только на ровное. Но это уже сентябрь.

А тогда мне было важно другое: восемь ножей — это не жатка. Восемь ножей — это шестьдесят три гектара, которые я в июле записал брать руками, и они от этих ножей не убавлялись ни на гектар.

А у конторы стояла районная полуторка.

Стожаров вышел на крыльцо раньше, чем я слез.

— Егор Кузьмич. Хорошо, что вы.

Он был без пиджака, в галстуке. По наряду так не приезжают. Он придержал мне дверь и не пошёл первым, и этого было довольно: разговор будет долгий.

В конторе за столом сидел Гринберг, разбирая какие-то сводки, и не поднялся.

— Илья Аронович, вы кстати. Я прочту.

И прочёл, не садясь и держа лист на отлёте, как держат не своё.

Читал он с половины листа, отпечатанного на машинке через один интервал, и читал ровно, без выражения, как читают то, что перечитывали. Смысл был такой: с седьмого августа в селе Мальцево Курганской области идёт всесоюзное совещание по изучению и распространению методов работы известного полевода; работать будет до десятого; съехалось больше тысячи человек.

Он дочитал, сложил лист вчетверо и убрал.

— Вопрос у меня простой. Есть у нас в районе что-нибудь такое?

Гринберг снял очки и стал протирать их полой.

— Смотря что вы называете «такое».

— То, что там обсуждают.

— А что там обсуждают, вы знаете?

Стожаров помолчал ровно столько, сколько молчит человек, проверяющий, не поймали ли его.

— В сообщении сказано: новая система обработки почвы и посева.

— В сообщении сказано название, — Гринберг надел очки. — А доклада вы не читали. И я не читал. И в области его никто не читал: совещание идёт третий день и кончится завтра. Книги тоже нет. Строго говоря, у нас на весь район нет ни одной страницы текста.

— Но система существует.

— Существует. И я вам её перескажу, поскольку слышал о ней раньше вашего сообщения, от людей, а не из бумаги, и потому пересказываю как слух, а не как источник.

И пересказал в четырёх фразах: глубокое безотвальное рыхление, раз в четыре-пять лет, на чернозёме Зауралья, а в промежутках между этими годами — ежегодная мелкая поверхностная обработка.

— Так. А у нас?

— А у нас дерново-подзол, и слой гумуса двенадцать сантиметров, и восемь лет по четыре центнера. И мы на восемнадцати гектарах один раз осенью не вывернули пласт. Один раз. Один год.

— Это то же самое?

— Это не то же самое даже приблизительно.

Стожаров вынул тетрадь в клеёнчатой обложке.

Тетрадь эта у него маленькая, в четверть листа, и он держит в ней то, чего нет в папках, — я знал про неё с апреля, и всякий раз при её появлении со мной делалось то же, что бывает с человеком, при котором пишут не под диктовку. В июне, на проверке, он её достал и не записал ничего. Я это запомнил и полтора месяца считал за хороший знак.

— Название участка?

— Гарь. Дальний клин.

— Гектаров?

— Восемнадцать. Плюс соседнее поле, пять, отвальное, для сравнения.

Он записал, повторив число вслух, и подчеркнул его.

— Илья Аронович. Ещё раз. Совпадает или не совпадает?

— Не совпадает. — Это вышло у него ровно, без нажима, и он тут же прибавил то, что я потом вспоминал весь август: — Всеволод Игнатьевич, вы прочли адрес. Курганская область, Шадринский район. Посмотрите на него ещё раз и найдите там что-нибудь похожее на нас.

Стожаров посмотрел, кажется, действительно.

— Зауралье.

— Зауралье. Чернозём и сухо. У нас дерново-подзол и мокро.

— Понял.

Он закрыл тетрадь и убрал её во внутренний карман, и по тому, как он её убирал, было видно, что записанное он оттуда не вычеркнет.

— Сводку по району я повезу в сентябре, — это он бросил уже в дверях. — Там будет графа по новым приёмам обработки. Пустой я её не повезу.

Жатку я увёз в тот же день, на двух подводах: саму на передней, полотно и снятое мотовило на задней, — везти её собранной по нашей дороге Гречко не велел.

Дорогой я успел передумать много и додумался до малого.

Думал я не о совещании и не о Стожарове, а о том, что за весь разговор ни разу не открыл рта по существу, и что защищал Гарь не я. Меня в этом разговоре не было. Была бумага, был слух и был человек, который умеет отличать первое от второго.

И ещё я думал, что первый раз за год мне выгодно то, чего я весь год боялся.

Ощущение это стоило запомнить, и я его запомнил: оно оказалось верным признаком беды.

Одиннадцатого Стожаров приехал в Кулиги с районным бланком. Строка опытного участка была отчёркнута красным карандашом.

— Срок за вами, — сказал он.

Клавдия Никитична положила рядом пять прежних листов.

— Остальные сданы.

— Я не про остальные.

Я развернул бланк к себе.

— Урожая на Гари ещё нет. До весов цифры не дам.

— Цифры я не просил. — Стожаров выровнял край бланка по столу. — Пустую строку в район не повезу.