Бригаду он нашёл на месте.

А нашёл он другое, и нашёл довольно быстро, потому что искал в книгах, а книги мы вели честно.

— Егор Кузьмич. У вас картофель прополот один раз.

— Один.

— По плану два.

— По плану два, — согласился я. — Второй не пройден.

— Причина?

Причина стояла в двух книгах, в записи от восьмого июня, теми самыми словами, которые три женщины сочиняли двадцать минут. Двенадцать человек, два дня, двести тридцать два часа. Взято у картофеля на лён.

Я эту запись ему и показал, потому что прятать её было и глупо, и незачем.

Он прочитал. Прочитал второй раз. Потом достал свою клеёнчатую тетрадь, но записывать не стал, а подержал её и убрал.

— Понятно.

Газету он привёз с собой и вынул уже под конец, когда мы сидели в правлении и Клавдия Никитична переписывала ему четвёртую за лето копию чего-то.

— Читали?

— Не читал. К нам ещё не пришла.

Это был номер от двадцать седьмого, с решением июньского пленума, а пленум шёл с двадцать первого по двадцать четвёртое, то есть ровно в те дни, когда мы возили сено и когда мне было не до Москвы.

Он положил газету на стол и отчеркнул ногтем место.

Место было про уход за посевами.

Я прочитал его дважды.

Там стояло примерно то, что стояло всегда, но стояло жёстче обычного: что уход за посевами есть решающее условие урожая, что во многих колхозах пропашные обрабатываются один раз вместо двух и трёх и что за это следует спрашивать.

— Вот. — Ноготь он со строки не убрал. — Это про вас.

— Это про нас, — согласился я.

Дальше он полистал сам и нашёл — не мне показал, а себе, — место про организацию труда и звенья.

Читал он его дольше, чем первое.

Я в это время сидел и молчал, и молчал не из скромности.

Дело в том, что всякое слово, какое я мог бы тут произнести, прозвучало бы одинаково и одинаково скверно: я же говорил. А я, между прочим, ничего не говорил и говорить не мог, потому что в мае, когда мы заводили звенья, никакого пленума ещё не было и быть не могло, и опирались мы не на него, а на бумагу четырнадцатилетней давности, найденную в шкафу у агронома МТС. И вот это обстоятельство — что моя правота случайно совпала с бумагой, вышедшей полтора месяца спустя, — было для меня в тот момент не поводом для торжества, а причиной беспокойства, потому что всякий, кто хоть раз видел, как одна и та же линия меняется дважды за три года, знает цену такому совпадению.

Стожаров дочитал и сложил газету.

— У вас это с мая.

— С мая.

— На каком основании?

— На том же, что я вам показывал четырнадцатого. Постановление тридцать первого декабря сорокового года.

— Помню. — Он положил газету во внутренний карман портфеля. — Егор Кузьмич, я вам скажу одну вещь, и вы её, пожалуйста, запомните правильно. То, что теперь про это написано в газете, вам ничего не прибавляет. Вы это завели раньше — значит, вы это завели на свой страх, и на своём страхе оно и стоит. Если бы у вас развалилась бригада, я бы вам эту газету не показал, а написал бы то, что видел.

— Я понимаю.

— Не уверен, что понимаете, — сказал он. — Вам теперь начнут говорить, что вы угадали. Вы не угадали. Вам просто пока везёт.

Он собрал бумаги и стянул портфель ремнём поверх замков — я этого за ним раньше не видел и понял так, что бумаг в нём сегодня больше обычного.

— Второй прополки чтоб не было к пятнадцатому июля, — прибавил он уже в дверях. — Я про неё спрошу.

Пров Данилыч Лыков сидел всё это время в углу и за четыре часа не подал голоса ни разу, а когда Стожаров уехал, встал и спросил:

— Ты понял, чем ты за эту бумагу заплатил?

— Понял.

— Не уверен. — Он свернул шапку. — Ты заплатил двумя прополками картошки. Той самой, у которой я тебе в мае базу сшибал. Теперь я тебе её сшибу ещё раз, к осени, и на этот раз ты сам попросишь.

Записку Гринберга принёс в тот же вечер мальчишка со станции.

Записка была на четверть листа, карандашом, и в ней стояло четыре строки:

«Егор Кузьмич. Был на Гари двадцать шестого проездом, не застал Вас. Сорняк по трём полосам разошёлся не так, как мы с Вами предполагали в мае. Ничего не трогайте до моего приезда. Буду в первых числах июля. И. Гринберг».

Гринберг приехал двенадцатого июля, в понедельник, к шести утра, и приехал не один: с ним были два учётчика с рулеткой и весами-безменом, а на Гари его уже ждал Пров Данилыч Лыков, которого я позвал накануне.

Позвал я его по одной причине, и причина эта была не благородная, а расчётливая: Лыков в декабре был против навоза на Гари, был против громко и при людях, и если бы теперь на этом поле вышло что-нибудь хорошее, а его бы там не было, то через год он имел бы полное право сказать, что не видел, как считали. Я к июлю уже понимал, что свидетель, который был против, стоит дороже трёх, которые были за.

Овёс к тому дню стоял в трубке, местами начинал выметывать, и по всему полю было хорошо видно, что вырос он неровно.

Я повёл Гринберга к тому месту, где он вырос лучше всего.

Место это я знал наизусть, потому что ходил туда с мая. Оно лежит в средней части тринадцати гектаров, там, где взлобок понижается к оврагу и где зимой навоз ложился гуще, потому что подводы туда сворачивали и там разгружались чаще. Овёс там стоял выше пояса, ровный, тёмный, и стебель был толстый, и метёлка обещала полную.

Гринберг постоял, посмотрел и пошёл дальше.

— Илья Аронович.

— Да?

— Вы не будете это смотреть?

— Буду. Вместе со всем остальным.

Он посмотрел туда, куда я его повёл, потом на дальний край полосы.

— Начнём с выбранного вами места — и получим выбранный вами ответ. Пойдём поперёк. Точки назначим до счёта.

Точек он назначил по шесть на каждую полосу.

Мерили до половины третьего.

Устроено это было так, и устраивал не я. Гринберг прошёл каждую полосу поперёк, от межи до межи, отсчитывая шаги вслух, и через равное число шагов вбивал колышек; колышков вышло по шесть на полосу, и стояли они не там, где ему хотелось, а там, куда попадал счёт, и в двух местах попали в такую дрянь, что я не выдержал и сказал об этом, и он ответил, что именно потому и хорошо.

В каждой точке клали на землю рамку — две планки, сбитые под угол, — и считали внутри неё стебли. Потом брали высоту в трёх местах рамки, складным аршином, и записывали три числа, а не одно.

Учётчики шли следом. Один считал вслух, второй писал, потом менялись; и всякий раз, когда один называл число, второй его повторял, прежде чем записать, и за четыре часа это повторение сделалось таким привычным, что к обеду его повторяли уже все, включая меня.

Считали стебли на квадрате, промеренном рулеткой, и высоту брали в трёх местах квадрата, и всё это писали два учётчика в две тетради независимо друг от друга, чтобы потом сличить.

Числа вышли такие, что радоваться было нечему и огорчаться тоже.

На удобренной полосе овёс шёл гуще и выше прочих, и по средней высоте она была лучшей из трёх; но разброс между шестью точками у неё был вдвое больше, чем у любой другой, и худшая точка дала едва больше половины лучшей. Такая полоса, если считать по одному месту, покажет что угодно: подойди к оврагу — и она в полтора раза лучше соседей, отойди к верхнему краю — и она им ровня, а в одном месте и хуже.

Отдельно записывали то, чего в тетради не предусматривалось: полёгшие места, проплешины и всё, что не овёс. Для этого Гринберг завёл на каждой странице поля, и поля эти к обеду оказались исписаны гуще, чем сам счёт, и там-то, в полях, и стояло всё, что мы к вечеру узнали.

На пяти гектарах без навоза стояло ровно и небогато, и разброс между точками был самый малый из трёх, и я, глядя на эти шесть чисел, подумал впервые за лето, что ровность сама по себе есть свойство, о котором в отчётах не пишут, а зря: с ровного поля ты знаешь, что возьмёшь, а с пёстрого не знаешь до самых весов.