На соседних пяти, отвальных, стояло почти как на пяти без навоза, чуть лучше в двух точках из шести и чуть хуже в одной.

Учётчики сличили тетради у меня на глазах. Разошлись они в двух точках из восемнадцати, и оба раза не в счёте стеблей, а в высоте, и оба раза разница была в вершок. Пересчитали, записали среднее из двух.

Лыков всё это время ходил за нами и до самого обеда не проронил ничего. За обедом, разломив хлеб, он произнёс одну фразу:

— Значит, всё-таки мерите.

Я не понял и переспросил.

— Мерите, а не смотрите. Я думал, приедет учёный человек, походит по хорошему месту и напишет, что хорошо.

А сорняк лежал не там, где я его высматривал.

Готовился я, признаться, к обратному. Я всю весну готовился к тому, что мне предъявят сорняк на невспаханных полосах: это первое, что говорят всякому, кто не вывернул пласт, и говорят справедливо, потому что оборот заваливает семя вглубь и оттуда оно не всходит.

А вышло, что хуже всех заросла удобренная полоса.

Не на четверть хуже. Втрое.

Осот, лебеда, марь, и полосами — там же, где овёс стоял гуще, то есть в тех самых местах, куда зимой сворачивали подводы.

Я стоял над этим местом и не понимал ровно ничего.

— Илья Аронович. Отчего?

— Оттого, что вы возили навоз со двора. Прямо со двора, зимой, не выдержав его.

— И что?

— Свежий навоз тоже сеет. — Он присел и разгрёб ладонью землю. — Скотина съела сорную траву, а часть семян вышла живой. В куче навоз греется, там их остаётся меньше. Ваш из двора ушёл прямо в поле.

— У нас его вывозили сразу, потому что двор было не разгрести.

— Я знаю. Я не в упрёк. Я объясняю, что вы видите.

И вот тут я и понял, во что мы с этой Гарью упёрлись, и понял окончательно, и понимание было холодное.

Тринадцать гектаров навоз получили. Пять не получили. Обе полосы обработаны одинаково — без оборота. Значит, разницу между ними даёт навоз, и только он: и прибавку в росте, и сорняк.

А способ обработки сравнивать не с чем. Потому что единственное поле, вспаханное иначе, — соседнее, отвальное, — навоза тоже не получало, но оно ещё и лежит на другом месте, с другой историей, и что там от способа, а что от места, не скажет никто.

— Значит, про способ мы ничего не узнаем.

Гринберг выпрямился и отряхнул ладони.

— Кое-что узнаем. Только не то, что вы хотели.

Протокол писали четырнадцатого, за столом в полевом стане, втроём: Гринберг, я и Лыков.

Я разложил зимний черновик. В первой строке стояло: «проверка системы обработки почвы без оборота пласта на дерново-подзолистых почвах хозяйства».

Гринберг зачеркнул слово «системы».

— Его не будет.

Я потянул лист обратно. Он удержал угол карандашом и подчеркнул три числа: тринадцать, пять и ещё пять.

— На тринадцати навоз. На пяти его нет. Обработка одна. Здесь вы сравните навоз.

На полях черновика он написал: «Влияние навоза и обработки не разделено».

Потом поставил ниже: «Повторностей нет. Один сезон».

Соседние пять гектаров он обвёл, но стрелки к Гари не провёл.

— Отвальная полоса лежит в другом месте и жила до нас своей жизнью. Чистым контролем её не называем.

Третья строка легла под второй.

Я переписал заголовок: «Проверяется преимущество обработки без оборота пласта…»

Карандаш Гринберга прошёл по слову «преимущество».

— Тогда что оставить?

Он подвинул мне лист с тремя оговорками.

Я написал набело: «Проверяется, не повлёк ли отказ от оборота пласта при осенней обработке снижения урожая на участке Гарь по сравнению с обычной отвальной обработкой соседнего поля; навоз внесён только на 13 из 18 га; повторностей нет; соседняя полоса не является чистым контролем; наблюдение ведётся один сезон».

Лыков прочёл, ведя пальцем по строке.

— Длинно.

Гринберг снял очки, протёр их краем рубахи и вернул мне лист.

— Это я подпишу.

Слово «система» осталось на зачёркнутом черновике.

Дальше сверили числа: Гарь — восемнадцать гектаров, тринадцать с навозом и пять без; навоза вывезено триста сорок тонн; соседняя отвальная полоса — пять гектаров, в площадь Гари и в её урожай не входит.

— Соседние пять куда писать? — спросил Лыков.

— Отдельной графой, — сказал Гринберг. — Не прибавлять ни к тем тринадцати, ни к этим пяти.

Я положил рядом два чистых листа и переписал текст дважды, строка под строкой. Лыков придвинул к себе первый экземпляр, но читать начал не с заголовка. Он сверил на обоих листах восемнадцать гектаров, потом тринадцать и пять, потом соседние пять. На трёхстах сорока тоннах остановился.

— Это откуда?

— Из нарядов на вывоз.

— Тогда так и пиши. Не просто вывезено, а по нарядам.

Гринберг молча подал мне перо. В оба экземпляра вошли ещё три слова: «согласно полевым нарядам». Лыков снова свёл листы краями и прочёл оговорки по одной. На этот раз он не сказал, что длинно.

Под строкой для вывода оставили место. Не пустую графу с обещанием будущей победы, а место для трёх раздельных весов и для вывода, который придётся писать после них. Гринберг провёл поперечную черту, чтобы до уборки туда ничего не вписали.

Подписали втроём.

Второй экземпляр Гринберг придвинул Лыкову.

— Вы были против?

— Был.

— Тогда этот храните у себя.

Лыков взял лист, но не сложил.

— А то, что я был против самой Гари, здесь останется?

— В протоколе правления, — сказал я.

— Значит, бумаг теперь две.

— И обе ваши.

Он ещё раз посмотрел на наши подписи, сложил свой экземпляр вчетверо и убрал за пазуху. Зачёркнутый черновик остался у меня на столе. Когда ветер приподнял его за угол, Лыков прижал лист ладонью, пока я не положил сверху чернильницу.

Порядок уборки утверждали шестнадцатого и семнадцатого.

Порядок такой. Три полосы убираются раздельно. Между ними оставляются нескошенные разделительные ленты в сажень. Каждая полоса обмолачивается отдельно. Вес берётся дважды: сырой, сразу с поля, и чистый амбарный, после досушки.

Разделительные ленты Гринберг потребовал в сажень, и потребовал не для красоты.

— Комбайн на повороте роняет. И на въезде забирает лишку. Если полосы стоят вплотную, то у вас на границе перемешается овёс с обеих, и вы этого даже не увидите. Сажень — это чтобы перемешалось нескошенное, а не ваш счёт.

Ленты потом скосили руками и обмолотили отдельно, и вышло с них девять центнеров, и куда их отнести, мы решали втроём, и отнесли никуда: записали отдельной строкой как смешанное и в счёт полос не поставили.

— Зачем дважды? — спросил Кузьмин.

— Затем, что сырое зерно весит по-разному в зависимости от того, в какой день его свесили. А чистый вес — после досушки, когда он перестанет падать. Ждать этого в поле никто не будет. Значит, пишем оба и указываем, какой есть какой.

Гречко я поймал по телефону из сельсовета в тот же день.

Разговор был короткий.

— Пал Палыч. Гарь надо убирать тремя заходами. Восемнадцать гектаров и пять соседних.

— Малыми полосами?

— Малыми.

Он помолчал.

— Ты понимаешь, что это по выработке?

— Понимаю.

— Комбайн на такой нарезке даёт вдвое меньше. — Слышно было, как он двигает что-то по столу. — Ты у меня в графике стоишь на уборку с пятнадцатого августа. Если я тебе это дам, ты своё окно съешь и вылезешь на два дня в чужое.

— В чьё?

— В своё же. Обычное поле уберёшь на два дня позже. И если в эти два дня пойдёт дождь, ты сам будешь знать, кого благодарить.

Я взял два дня.

Пункт четвёртый протокола записали в тот же вечер: «Уборка производится раздельно по трём полосам, малыми проходами, с разделительными лентами; потеря производительности принята колхозом; взвешивание двойное».

Оплатили мы, стало быть, заранее: временем, выработкой и двумя днями, которых у нас не было.

Ленты отбивали в тот же вечер.