Ели, сидя на снопах.

Савелий Иванович ел последним и вставал первым, и на четвёртый день я заметил, что он не садится вовсе, а ест стоя, и спросил, отчего.

— Сядешь — не встанешь, — сказал он.

Ему было шестьдесят восемь. Его никто не наряжал.

Груня в этот день ходила по загонам и один раз остановила бабу — не за то, что та брала мало, а за то, что она клала снопы комлями в разные стороны.

— Развернёшь все. И те, что за тобой.

Баба развернула. Молчали все, и я тоже.

Шестого к четырём часам средняя была кончена.

И вот шестого вечером мы шли впереди на сутки. Двадцать четыре гектара за пять дней, и оставалось двенадцать, и Груня в тот вечер первый раз за неделю сказала, что успеваем.

Бабки на дальней стояли отдельно, и между ними и средней делянкой лежала пустая протеребленная леха в полтора аршина, и на этой лехе не стояло ничего.

Седьмого пришла Дарья.

Не в правление. На поле. В половине седьмого.

Люди ещё разбирались по загонам.

— Егор Кузьмич. Восемь человек.

Восемь человек — это те, кого картофельное звено по решению правления отдало нам второго до вечера шестого. Не в долг: это была их доля общей уборки, с последним днём, записанным заранее.

Пятый день был шестого.

— Дарья Пахомовна. Два дня.

— Нет.

— Полтора.

— Нет.

Она стояла, сложив руки под грудью.

— У меня картошка в земле. Пойдёт дождь — там и останется. Правление дало вам людей до шестого. Срок вышел вчера.

Груня не вмешалась. Ни словом. Стояла в пяти шагах и смотрела на меня.

А я очень хорошо понимал, что могу сделать.

Мог сказать: прошу два дня. Она бы дала.

Я председатель. У меня десять дней спелости. У неё картофель, который простоит ещё неделю. Она бы дала и была бы права. И я был бы прав. И никто бы слова не сказал.

И этим я отменил бы правило, которое сам же записал: срок временной передачи не продлевает тот, кто людей получил.

— Забирайте.

Она забрала их в тот же час. Не поблагодарила. И правильно.

Восьмого темп рухнул.

Тридцать четыре человека вместо сорока двух.

Средняя кончена шестого. Шла ближняя. Ближняя — самая густая. И самая грязная: осот.

Осот в горсти режет. Не как нож — тупо, поперёк, сразу в трёх местах. К вечеру перчаток нет ни у кого, а тряпки у всех.

Восьмого взяли три с половиной гектара. Вместо пяти.

Восемь человек на два дня — это сто двадцать восемь часов, которых у нас не стало.

Клавдия записала: временная передача окончена шестого, день в день. Сто двадцать восемь часов в книгу не попали: мы их просили и не получили.

Так и должно быть. Срок был записан до работы.

Вечером я пошёл к Пестову и Настасье Прокофьевне.

Просил не помощи. Просил день.

Полевая бригада дала девятое. Восемнадцать человек.

Записали решением правления: полевая бригада выделяет восемнадцать человек на девятое; десятого они возвращаются в свои работы. Срок назвала Настасья Прокофьевна.

Не я.

Девятого взяли шесть гектаров.

Небо в тот день ходило низко, но не пролилось.

Десятого кончили в седьмом часу.

С опозданием на сутки против того, что Груня сказала первого.

Тридцать шесть гектаров.

Три партии стоят раздельно. Бабками. Каждая на своём месте. Между ними пустые лехи.

В книге звена три страницы. Дальняя — двенадцать, кончена четвёртого. Средняя — двенадцать, кончена шестого. Ближняя — двенадцать, кончена десятого.

И четвёртая страница: лехи, две границы, отдельно.

Считали бабки в тот вечер все три партии подряд.

На дальней — четыреста шестнадцать. На средней — четыреста девяносто две. На ближней — пятьсот одна.

Ближняя дала больше всех бабок и меньше всех хорошего льна: густой, тонкий, с осотом внутри снопа.

Груня посмотрела на этот счёт и сказала, что по бабкам судить нельзя.

— Бабки считают для нас. Номер поставят по волокну.

Клавдия Никитична всё равно записала все три числа.

— Пусть стоят, — сказала она. — Через месяц пригодятся сравнить.

Через месяц они и пригодились.

Люди в тот вечер выглядели хуже, чем в июне на прополке.

У баб руки в тряпках. У подростков — в тряпках выше. У Настасьи Прокофьевны на левой ладони поперёк белая полоса, старая, и по ней свежее.

Осот не разбирает.

Старики отработали все девять дней. Ни один не ушёл. В ведомость их писали наравне, и один, Савелий Иванович, за девять дней взял больше меня.

Я это тоже не поправил.

Руки у меня к десятому были такие, что карандаш не держался.

Наряды я подписывал левой. Кривее обычного. Клавдия Никитична посмотрела на подпись и промолчала.

Домой шли со стана вдвоём.

— Егор Кузьмич. Стлище.

— Что стлище?

— Расстилать надо все три. Раздельно.

Она остановилась.

— Хорошее стлище у нас одно. За средней делянкой. Там отава низкая и роса ложится ровно.

— И?

— И на все три его не хватит.

Я спросил, на сколько хватит.

— На одну, — сказала она. — На полторы, если тесно.

Одиннадцатого сентября мы втроём обошли три места.

Ладони за ночь не зажили. Тетрадь нёс Пестов: левой я ещё мог писать, правой — только брать горсть тресты и тут же класть.

Груня шла впереди, Пестов сзади, и Пестов всю дорогу молчал, потому что ему в этой прогулке нравиться было нечему: любое из трёх мест, на которое лягут двенадцать гектаров льна, месяц не будет ни покосом, ни выгоном.

Первое место — Долгая пожня, за средней делянкой.

Отава на ней к сентябрю поднялась низкая и ровная, вся пожня лежит по одному скату, и роса, как сказала Груня, сходит с неё разом, от края до края.

— Тут хоть слепой стели.

Второе — выгон за гумном.

Выгон суховат, и скотина за лето выбила его местами до земли, и лента там ляжет неровно: где на отаву, где на плешину.

Третье — низина под оврагом.

В низине трава была высокая и грубая, кочки, и в двух местах между кочками стояла вода, оставшаяся ещё от августовских дождей. Роса ложится там тяжело и сходит поздно, а в иные дни, по Груниным словам, не сходит вовсе.

Пестов заговорил только у третьего места, и заговорил о своём.

Долгая пожня — это второй укос, который мы в этом году и так не взяли, потому что весь сенокос уложился в четыре сухих дня. Выгон за гумном — то место, куда стадо ходит с августа и где оно ходит потому, что близко и потому, что дальше гонять некому. Положи туда лён на месяц — и стадо надо гнать за Кулиги, а это лишних две версты в один конец и лишний час пастуху утром и вечером.

— Час на тридцать один день. Считай сам.

Я посчитал. Тридцать один час.

— Никанор Ильич, а низину скотина трогает?

— Низину не трогает. Там кочка да вода.

— Значит, низину берём в любом случае.

— В любом, — согласился он и больше в разговор не входил.

— Сколько берёт Долгая?

— Двенадцать. Ну, с натяжкой четырнадцать.

Значит, одна партия. Ну, с натяжкой полторы.

Я предложил поделить пополам.

Мысль моя была простая и, как мне тогда казалось, справедливая: положить на хорошее место половину каждой партии, а вторые половины разнести по двум прочим, и тогда все три пострадают одинаково.

Груня остановилась.

— И все три выйдут пёстрые.

— Зато поровну.

— Поровну на поле — не поровну в квитанции. В прошлом году Чернов нашёл в пёстрой партии худшую горсть и по ней написал номер.

Тут я и понял, что предлагаю то же самое, от чего меня в июле отговаривал Гринберг, только с другого конца.

— Тогда как?

— Лучшее место — лучшей партии. Средняя на Долгую. Ближняя на выгон. Дальняя в низину.

Я спросил то, что должен был спросить.

— А дальняя и без того слабее всех.

— Слабее.

— Значит, ты её ещё и на худшее место кладёшь.