Я знал, что он это скажет.

По соглашению шесть подвод с возчиками полагались ему в сентябре, двумя заходами по три дня, по вызову. Первый заход мы отработали двадцатого — двадцать второго сентября, и отработали вовремя. Второго он не вызвал ни в сентябре, ни в октябре.

— Пал Палыч… Осип Лукич. В бумаге сентябрь.

— В бумаге сентябрь, — согласился он спокойно. — А у меня в сентябре своё не сошлось. Мне теперь надо.

Я мог отказать.

Мог отказать на законном основании. Он бы принял: сам писал «в сентябре», человек некрикливый, и за ним на тот день не числилось ничего.

А я согласился, и хочу сказать прямо, что благородства в этом не было ни на грош.

В апреле мне опять понадобятся семена. Своего льняного нет: потеряли в сентябре, взяв волокно вместо семени. Овёс к весне будет свой, а на лён идти либо в район, либо к соседям.

И когда я приеду к Осипу Лукичу второй раз, мне будет очень кстати, чтобы он вспоминал не букву соглашения, а три ноябрьских дня.

Отработали двадцать четвёртого, двадцать пятого и двадцать шестого.

Возили ему лес с делянки — шесть подвод, шесть возчиков, три дня.

Пестов сказал мне про это одну фразу, и фраза была та самая, которую я потом вспоминал в декабре:

— Эти три дня ферма без подвод.

Отметку Клавдия поставила прямо в нашем экземпляре соглашения, на обороте: «второй заход отработан 24–26.XI.54, шесть подвод, шесть возчиков».

Ни в зерно, ни в деньги это не переводилось. Графы для пересчёта в соглашении нет и не было. Работа там значилась работой.

Так и закрылось: двести десять по акту, пятьдесят девять по расписке, шесть подвод отметкой.

Итого двести шестьдесят девять.

Двадцать второго ноября Дарья пришла в правление с книгой.

— Третья группа падает.

Групп у нас на ферме три, по двадцать с небольшим коров в каждой, и третья — самая слабая: там четыре первотёлки и две старые, которых по-хорошему надо было выбраковать ещё весной.

— С которого числа?

— С восемнадцатого. Пятый день.

Я спросил про корм.

По общей книге корм был. Выдано столько, сколько положено по решению правления, и подписей две, как повелось с июня, и всё сходится до подводы.

— Знаю, что сходится, — сказала Дарья. — Оттого и пришла.

Первое, что я сделал, — пошёл на ферму сам.

Ферма у нас — тот самый скотный двор, который мы крыли в марте. Крыша с тех пор держит, и это в декабре видно лучше всего: под ней сухо, и подстилка не преет, и от коров идёт пар, а не сырость. Осенью Кузьмин перебрал в ней две двери и вставил вторые рамы в оба окна, и на этом наши строительные дела кончились.

Третья группа стоит в дальнем конце, у глухой стены.

Смотреть на корову, которую недокармливают месяц, я к декабрю уже умел: ребро видно не когда трогаешь, а когда просто идёшь мимо, и шерсть на боку лежит не гладко, а как трава, побитая градом.

Разбирались мы до двадцать девятого, и разобрались не мы, а она.

Взяла свою книгу — ту, где по дням записан надой по каждой группе, — и книгу Пестова, где по дням записана выдача, и разложила их рядом.

И повела пальцем по датам.

Книгу надоя Дарья ведёт по группам с апреля, и ведёт её сама, каждый вечер, потому что доверить это дояркам — значит через месяц получить ровные красивые числа, в которых ничего не увидишь. Числа у неё не ровные и не красивые. Они прыгают, и по этим прыжкам видно всё: и оттепель, и день, когда возчик привёз мокрое, и день, когда одна доярка была на похоронах и группу доила чужая.

Восемнадцатого выдача была меньше на две подводы. Потом двадцать четвёртого. Потом двадцать девятого.

По книге Пестова всё стояло правильно. Строка называлась «на скот», и в неё шло всё: и ферма, и конюшня.

А лошади после уборки были плохи.

Мы их и в сентябре гоняли на лён, и в октябре на тресту, и в ноябре шесть штук три дня возили Гаранину лес, и Пестов, как конюх, кормил их так, как считал нужным. Он ничего не скрывал и ничего не приписывал: он выдавал по книге и расписывался, и в книге стояло «на скот», а лошадь — тоже скот.

— Никанор Ильич. Две подводы в неделю на конюшню?

— Две.

— С какого числа?

— С середины ноября. Как к лесу готовились.

Он сказал это ровно, не оправдываясь и не пряча.

Виноватого тут не было, и искать его значило только портить дело. Была одна строка вместо двух. Всё, что в неё попадало, становилось одинаковым, и различить внутри неё ферму и конюшню не мог никто, включая того, кто её вёл.

Прежде чем заводить, я спросил Пестова, знал ли он.

— Что знал?

— Что по книге не видно.

Он подумал.

— Знал. Только я так думал: скот и есть скот. Мне лошадь зимой нужнее коровы. Без коровы до весны дотянем, без лошади не посеем.

Возразить на это было нечего, и я не возражал. Он был прав по своей части и неправ по общей, а общую часть у нас в колхозе до того дня никто не вёл, включая меня.

— Никанор Ильич, а если бы я вас спросил в ноябре?

— Так вы не спросили.

Завели вторую строку.

С первого декабря в книге кормового звена стало две выдачи: «ферма» и «конюшня», порознь, с отдельными подписями и отдельным итогом за неделю. Пестов расписался под обеими и ничего не прибавил.

А Дарья, уходя, сказала мне то, чего я от неё не ждал:

— Ты не думай, что я на него. Он лошадь спасал. Мне тоже лошадь нужна.

Шестого декабря ко мне пришли доярки.

Пришли впятером, во главе с Марьей Плахиной, и говорили все разом, и суть была одна: открыть сарай.

Сарай — это тот, что за тесовой перегородкой, куда двадцать третьего июня заложили шестьдесят возов самого сухого сена. С замком, с ключом у Пестова, со сроком неприкосновенности до первого февраля и с записью, что выдача только по решению правления.

— Егор Кузьмич, коровы тают.

— До февраля.

— До февраля они не дотянут в таком виде.

Дарья стояла тут же и молчала, и я на неё посмотрел, потому что решать это должна была она.

Она выждала, пока договорят все пятеро.

— Сарай не открою, — сказала она наконец. — И просить не буду.

— Дарья Пахомовна!

— В феврале отёл. В феврале вы ко мне придёте втрое злее, и тогда мне нечего будет вам дать, и вы будете правы, а я буду виновата.

Помолчала.

— Будем ровнять не количеством. Порядком.

И объяснила.

До того дня сено и корнеплоды выдавали по группам поровну: три группы, три равные доли. Это было просто и всем понятно, и потому так и завели.

А коровы в группах разные. В первой доятся хорошо, во второй похуже, в третьей четыре первотёлки и две старые. И сухостойным, которых к декабрю набралось десятка полтора, столько корма, сколько дойным, не нужно вовсе.

— Дойным больше. Сухостойным меньше. Молодняку своё, отдельно.

— А хватит?

— Не хватит. — Она сказала это прямо, при доярках. — Поэтому корнеплоды пойдут в кормушки. Все.

Тут стало тихо.

Корнеплодов кормового звена сняли осенью с восемнадцати гектаров, и часть их — по решению правления от октября — должна была пойти людям на трудодни, натурой, к Новому году. Про эту часть в Кулигах знали все, и знали давно, и в ноябре бабы уже прикидывали, кому сколько.

— Дарья Пахомовна, — сказал я, — это же людям обещано.

— Обещано. — Она не отвела глаз. — И я это на правлении скажу сама, и объяснять буду сама. Мне их всё равно объяснять, потому что я тут заведую.

Считали при доярках, тут же, мелом на доске.

Три группы. Дойных к декабрю — сорок одна. Сухостойных — шестнадцать. Молодняк отдельно, сорок шесть голов.

До того давали на три группы поровну. Выходило, что шестнадцать сухостойных получали столько же, сколько сорок одна дойная.

Марья Плахина посчитала первой и сказала вслух:

— Так это ж мы сами себя обкрадывали.

— Сами, — сказала Дарья. — С апреля.

Правление собралось восьмого и приняло.