— А Дудин?
— Дудин остался сидеть, где сидел.
Гронский открыл заднюю дверь и стал выкладывать на крыло то, что собиралось при нем по этому делу. Ложились на крыло папки в тесемках, конверт с ключами от чужой квартиры, стеклянная банка с окалиной, чей-то сапог, обернутый в бумагу, и толстая пачка накладных под канцелярской скрепкой. Аккуратно он выкладывал вещь за вещью, не глядя на меня. Сверху он положил одну накладную и придержал ее пальцем.
— Вот эта партия — та самая, что у вас перекупили из-под рук в лавке. Смотрите сбоку от веса…
Сбоку от веса стояла строка, дописанная от руки и другим грифелем. К уголку был подколот снимок. На снимке был я — лицом к лампе, с мутными от света глазами, и лицо мне тогда повернул к лампе Ерш. Взял за подбородок и держал, сколько надо, а я стоял и не дергался.
— Строку дописали уже после раута, — Гронский глядел мне в лицо, мимо бумаги. — А та бумага, которой Дом держит вас на счету, выправлена с осени и при свидетеле. Расходником вы у них записаны задолго до всякой отравы. Строкой сбоку только отметили, что расходник цел и пошел дальше.
— Ремесло моей родни у вас как называется?
— Демонология, статья о запрещенном обращении с одержимостью, надзорная часть, — выговорил он это разом, как выученное. — Имени тех, кто водил резавших, нет ни в одном деле, что я держал в руках, а держал я их много. Стоит помета «по представлению», представлявшего в бумагах не значится. Той же пометой закрыт и тот, кто ставил вашему связному дни и часы…
— И ищут до сих пор?
— Ремесло ищут. Род им был неинтересен, потому что род без ремесла ничего не стоит.
— Дербеневская?
— Адрес у нас третий год. Дом стоит, за дверью пусто, конторы такой не заведено ни по одному реестру, и я вам, простите, не советую ехать туда одному…
— Вас из-за меня вынут?
— Могут. — Он захлопнул дверь. — Копии по кузнецкому лежат не в моем управлении. Их не достанет ни соседняя комната, ни моя отставка, и это, знаете, единственное, что я успел сделать вовремя.
— Ярополк, — позвал я, когда машина вышла со двора.
За плечом не отозвалось, и затылок мне заломило, как от холодной воды.
Автобус до развилки шел пустой, а от развилки я пошел пешком, по колее, полной черной воды. Стужино стояло погорелое, жильем и конторой у меня все еще была баня, и двор в этот раз оказался не пуст. От изб остались печные трубы да обгорелые венцы, и между ними уже натоптали тропки по грязи. Подводы стояли у крепи, лошадей выпрягли, а разбирать пожарище никто не начинал: людям было не до бревен. Сыро тянуло от углей, и запах этот никуда не выветривался. У крыльца стояла кадка, и в воде плавал обгорелый наличник.
Темно было в бане, и топили ее еле-еле. Лежали там рядком гнездовские — ночная смена с промысла, вся, какую Ратмир выставил за ворота и погнал к кострам у крепи. Родня приехала за ними из Гнезда. На имена они не отзывались и с полу не сходили. Собак угнали туда же и в ту же ночь, а нашли у самой крепи, и собаки были сухие.
Прокоп от двери не отходил. Дышал он хрипло, будто наглотался дыма.
Матвей привез на подводе Домну Мезенцеву с сыном. Сошла она сама, поставила мальчишку рядом и встала посреди двора, при этих людях и при их родне. Платок у нее был повязан по-дорожному, узлом на затылке. Крепко мальчишка держался за ее рукав и смотрел в землю.
— Тела нет и не будет, — начала Домна. — Из-под севшей кровли Трифона не достанет никто, и хоронить мне нечего… День у него был с открытым концом. Конец теперь закрывать тебе.
Плакать она не плакала и просить не просила. Твердо стояла на месте и ждала счета.
Денег у меня не было ни рубля. Прииск стоял, артель за неделю не рассчитана, а на роде висело казенных двести двадцать четыре тысячи под срок и рост. Аглая вынесла из бани домовую книгу, ту, что не отпускала от себя с ночи пожара, положила ее раскрытой на колоду и карандаш поперек. Сухо она глядела мимо меня, на ворота.
— Пиши сам, — велела она. — Раньше рука в этой книге была моя, потому что признанного главы у нас не стояло. С понедельника стоит.
— А чего сама не пишешь?
— Так незачем теперь…
Вписал я живую Домну Мезенцеву в домовую книгу Стужина при Матвее и вслух назвал, что ей отдаю: почту, закупки, переводы и ответ конторам как хозяину дома. Вычеркнуть ее оттуда мог теперь только я и только снова при свидетеле.
— Кошт и жилье тебе с парнем. И двадцать тысяч в месяц, покуда стоит дом, без срока. Десять дней артельщика на руки, считай, каждый месяц.
— А не устоит дом?
— Тогда с меня и спросишь, — я закрыл книгу. — Парень дорастет — станет на отцовское место в артели. При всех говорю, и все слышали!
Ворота были еще открыты, и в них въехал казенный курьер на мотоцикле с коляской. Мотор он не глушил. Сапоги у него были в глине по голенище. Пакет подал под расписку и с часом, именной, и с седла при этом не сошел. Терпеливо он ждал, не снимая перчаток.
— Вызов в Императорскую магическую академию. Распишитесь…
— А если отказ?
— Отказ подают не мне и не здесь. Мое дело подача, час и подпись.
Расписаться я не успел толком, потому что следом в ворота вошел морозовский выезд, идущий от казенного дома с телом. Князь Владимир сошел на землю сам. Теперь при своих людях, при курьере и уже не молча.
— Слушайте все! — голос он поднял так, что у бани обернулась родня и один из лежавших дернул щекой. — Роду Чернышевых объявляю кровную вражду! Всему роду, до последнего имени в книге! За подпись! При мне ставили подпись под последними словами моего сына, и рука была вот эта, я ее видел!
Ни удара, ни срока, ни числа он не назвал. Сделал он хуже: сказал так, чтобы взять сказанное назад стало не у кого.
— Отметь час и то, что ты стоял при этом, — велел он курьеру.
Корешок он забрал себе и сунул во внутренний карман. Потом повернулся к своим. Наперечет он повторял названное каждому в лицо, начиная со старшего подрядчика.
— Ерш! Слышал?
— Слышал, князь.
— Повтори им сам.
Уезжать он не спешил. А Ерш, повторив, взял с подножки фонарь и пошел со двора — не тропой, а мимо бани, за угол, на вскрытый склеп. Больше в той стороне идти некуда. И тут я вспомнил про их веревку с петлей в лазу, а во дворе стоял казенный человек с распиской.
Слышно было, как он спускается. Потом фонарь встал на одном месте и больше не двигался.
От плиты потянуло через подошвы, как тянуло в провал на Кузнецком, только теперь из живого. Отсюда было видно все. Ерша посадило на колени у самого камня. Веревку он еще держал, когда его начало вынимать, и вынимало досуха при двух дворах.
А от бани пошли лежавшие.
Поднялись они сами и все вдруг. Босиком, по мерзлой грязи, молча, мимо людей и прямо на плиту. Идти им было всего ничего.
— Держи! Держи Сеньку, куда он! — закричала баба у крыльца, и родня кинулась наперерез.
Повисли у них на руках всем весом и не удержали. Сеньку тащили назад вдвоем, а он шел ровным шагом и волок обоих.
Пошел я. За угол, наперерез, — а поспел все равно позже, чем надо. Лег ладонью на камень, нащупал под ним горло и зажал, как зажимают шланг. Идущие сели там, где их застало. Ерша оттащили за руки, и он не упирался.
— Запри ты его насовсем! — крикнул из-за угла Прокоп.
— Печать на переведенное не ложится! — крикнул я, не снимая руки. — Второго запора у жилы нет. Держится, покуда рука на камне!
Объяснять больше ничего не пришлось. То, чем Ратмир довел ядро до съема, шло сейчас по двору своими ногами, и лицо у выпитого Ерша сделалось то же, что у лежавших в бане.
Живого и пустого его погрузили к князю в машину, рядом с телом сына, и ни одного своего слова князь назад не взял. Машины разворачивались задом по мокрому, и свет фар мазал по бревнам бани.
А курьер у ворот мотора так и не заглушил: расписки нет, а час у него в бумаге проставлен.
— Прокоп! Клади ладонь рядом с моей!
Лег он на камень всей пятерней, тяжело. Под камнем не переменилось ничего. Снял я свою на палец — и в бане сразу заскребло по половицам, и не в одну пару ног.
