— Состав перебираю, — буркнул я. — Волчий корень на спирту, серебро следом и третье, без имени.

— Три названия, и последнее пустое, — хмыкнул он. — Волчий корень да спирт, товар копеечный, в мое время им торговал всякий зелейщик при рядах, а вся соль в последнем, и последнего мерка твоя не взяла, потому что мерила она только прошедшее сквозь тебя насквозь.

— Так и что мне делать с тремя названиями, из которых одно пустое?

— Нести их туда, где вместо мерки нос. Такие носы всегда сидели по подвалам за торговой стеной и брали недорого, а куда их с той поры разогнали, разбирай ногами: назови состав вслух, и тебе сами скажут, чья это рука, если раньше не струсят.

В Китай-город я ехал подземкой и всю дорогу выспрашивал про печать, а он отвечал нехотя: лежала, мол, на моем источнике родовая печать глухим ободом, и вчерашняя доза в первый раз выбила из-под обода дар.

— Ты знаешь, кто ее поставил, — начал я на выходе к Солянке, где орали с лотков про кофе и шаурму. — А выдаешь мне по крошке.

— Знаю, — не стал спорить он. — И не скажу, пока ты не сможешь этого унести. Между прочим, тебя третий квартал ведут от самой лестницы, а ты вывески читаешь.

Плотно стояла толпа у лотков, кто-то толкнул меня рюкзаком, а когда я хватился, карман куртки висел распоротый и пустой, и впереди между спинами мелькала лохматая мальчишечья башка. Кинулся я за ним сдуру, с криком про вора, и толпа расступилась, чтоб пропустить его, и сомкнулась передо мной. Мальчишка нырнул в арку, а в арке было три хода.

— Стой, — велел Ярополк, и голос у него первый раз за утро стал не насмешливым, а собранным. — Дышать через рот. Помнишь вкус вчерашнего?

— Помню, горечь и железо.

— Всякая ворожба на вкус разная и всякая оставляет след. Бери с языка, не глазами. Открывай.

Тогда он сказал что-то не по-нашему, будто ударил ладонью по столу у меня внутри черепа, и я захлебнулся, потому что на язык мне разом легла вся арка: труха оберега над воротами, бензиновая полоска слева и тонкой ниткой, наискось, вправо, в дальний ход, что-то мятное и холодное, живое, бегущее. Перед глазами у меня встала, как вчера, серая таблица с ровными буквами, и в ней прибавилась строка про вкус эфира.

— Направо, — выдохнул я себе и шагнул в дальний ход, и на первых же шагах меня повело к стене, потому что внутри сделалось голо и пресно, как в комнате, откуда вынесли мебель. Материн голос я помнил всю жизнь на слух, до сипотцы на низах, и полез за ним по привычке, как за ключами в карман, и не достал ничего: осталось знание, что голос был, а самого звука не осталось.

— Что это сейчас было? — вырвалось у меня вслух, и голос под аркой прозвучал жалко.

— Плата, — обронил Ярополк без всякой охоты. — Иди уже, а то уйдет.

Наконец взял я его у штабеля поддонов на задах кафе, и взял бы с закрытыми глазами, потому что мятная нитка тянулась от его пазухи ровно и ярко. Мальчишка оказался мелкий, с драным ухом и в куртке с чужого плеча, а под свитером у него висел на шнурке медный кругляш, от которого мятой и несло.

— Отпусти, слышь, — бросил он, не пытаясь вырваться. — Бумажник твой вот, целый, и трубка в нем.

— Амулет откуда?

— Дали.

Тут он завозился, глянул мимо меня на выход со двора и вдруг заговорил деловито и быстро.

— Ты меня по амулету взял, да? По нему меня отродясь никто не брал, он от глаз и от камер. Значит, тебе слушать надо, а не за мной бегать. Бумажник отдам весь, а ты меня не сдавай ментам, ладно?

— Слушать про что?

— Про то, что нынче по Солянке двое с Балчуга ходят и спрашивают, не видал ли кто пацана в пиджаке с прожженным рукавом. — Сенька, так он себя назвал, когда я отпустил ворот, вытер нос запястьем. — Спрашивали ласково, с наличкой в руке. А кто ласково спрашивает с наличкой, тот потом в воду головой.

Мелочь из бумажника я отдал ему всю, и он ушел через проходной двор, не оглядываясь, а сам я пошел подвалами искать нос.

Глубоко в полуподвале сидела лавка эфирных составов, и пахло в ней так густо, что вкус эфира у меня на языке сразу сбился в кашу. Хозяином там оказался старик громадный, с руками молотобойца и с бабьим тонким голоском, и, покуда я подбирал, с чего начать, он вытирал ладони о фартук.

— Волчий корень на спирту, — выговорил я. — Серебро следом, самая малость. И третье, чего я назвать не умею: горечь, а под горечью железо, и на исходе будто патока.

Тут руки у него и остановились на середине фартука. Игнатий не переспросил и не удивился, а положил обе ладони на прилавок вниз, широко, будто собрался этот прилавок между нами держать.

— Кто тебе это читал, парень?

— Сам прочел.

— Сам, — повторил он и усмехнулся невесело. — Слушай тогда и запоминай с первого раза, потому что второго я не скажу. Третьему твоему имени нету и не будет, его не называют, его узнают по руке, а рука эта вяжет на смоле, туго и чисто.

— А серебро зачем в отраве?

— Оттого и зачем, что кладут его там, где не жалко, — выговорил он тише. — В Москве за грамм удавятся, а на промыслах оно идет из печи вместе с сором, и его берут горстью. Работа эта уральская, с промыслов, где варят при печах и дозу ставят на человека, а не на крысу. Идет оно сюда одной колеей, с солью, в опечатанных вагонах, потому как порознь такое не возят, и другого хода на Москву нет и не было. Пошел вон.

— Вон, — повторил он и вдруг рявкнул, тонко, страшно: — Пошел вон из лавки, ничего не знаю!

Почти на улицу меня вытолкали, и колокольчик над дверью еще звякал, когда я стоял на ступенях. Слева, в решетчатом окошке подсобки, качнулась занавеска, и я увидел рукав да широкую ладонь, а в ладони синий свет экрана, и палец над ним ходил коротко и часто, будто набирал чужое имя.

— Теперь иди в переулок и не беги, — сказал Ярополк почти весело. — Побежишь, погонят, а гонят всегда туда, куда им надо.

Сыро и глухо было в переулке за лавкой, и с водостока капало на мусорные баки. Черный седан стоял поперек, уткнувшись бампером в стену, а трое от него уже отошли и никуда не спешили, и тот, что посередине, с бельмом и с косо сросшимся носом, смотрел на меня, как на груз перед разгрузкой.

— Чернышев-младший, — уронил он. — А тебя вчера схоронили.

— Рано схоронили.

— Бывает.

Неспешно вынул Кривой руку из кармана, и в руке у него был инжектор, короткая ампула в пластике, знакомая до тошноты.

— Ткнешь себя сам, уйдешь на своих ногах до угла и ляжешь тихо, будто сердце. Не ткнешь, все то же самое, только с зубами в грязи.

Разом двинулись двое от стен, и вот тут-то Ярополк и заговорил у меня в черепе тоном человека, объясняющего дорогу приезжему, и заговорил под первым же ударом, от которого я сел на колено в лужу.

— Гляди на таблицу и не смей закрывать. Видишь строку про статус? Это твоя мерка, и ступеней в лестнице девять, а первая, это ты, вчерашний, у кого только-только открылся источник.

— Не время! — выдохнул я, уходя плечом от второго и получая тем же плечом о стену.

— Самое время, потому что тебя вот-вот убьют по незнанию, а это обидно. — Голос его не дрогнул. — Вот тот, с бельмом, вторая ступень, погляди на него языком, не глазами. Чувствуешь? Жесть и полынь. Двое других пустые, мясо.

Горько было и остро, и я, барахтаясь у баков, вдруг понял, что различал всех троих врозь, как три супа на одной кухне, и что Кривой на вкус тот же, что мой вчерашний бокал, только слабее. Кривой шагнул, сбил колпачок с ампулы большим пальцем и ткнул инжектором в шею сбоку, коротко, без замаха, и в шею мне вошло холодное, а после горло сдавило так, что свет в переулке сузился до щели.

— Тяни его в себя и мели, дурень, — сказал Ярополк буднично. — Тебе можно, жернов на то и жернов, что мелет. И запомни, покуда горло не отпустило: то, что ты сейчас делаешь, в законе зовется демонологией, и в мое время за нее не судили, а жгли, и вряд ли закон с той поры сильно подобрел. Мели, а после гляди, кто на тебя смотрел.