Пока кобыла разбирала колею, я взвешивал то, что вёз. И что тут выберешь, если обе дороги ведут в одну яму? Подать бланк — значит извести единственное материно прошение о восстановлении рода, с уплаченной пошлиной и с подписью в углу, а не подать — оставить двор в реестре и потерять с ним четверых.

— Обе плохи, — обронил Ярополк из-под затылка, обронил лениво, будто ему всё равно, куда я поверну. — Только одна плоха для тебя, другая для тех, кто после тебя пойдёт. Бери ту, которую унесёшь.

Отвечать ему при Захаре я не стал, а он замолчал сам и до города голоса не подавал.

Впереди, у поворота, там, где просёлок выходит на грейдер, стояли двое, стояли спокойно, у обочины, будто ждали автобус, а автобус тут ходил по утрам да под вечер. Тех же самых я видел ночью на тропе: старший приземистый, в брезентовой куртке, младший долговязый, и у младшего из кармана торчал угол тетради в клеточку.

— Стой, — сказал я Захару и спрыгнул на глину, не дожидаясь, пока телега встанет.

Захар придержал вожжи и подобрался, а я видел, как у него сама собой поехала рука к топорищу под мешковиной. Но мотнул я головой — руку он убрал, хотя с передка не слез.

— Пиши, — велел я старшему, подойдя вплотную. — Час шестой, Ярослав Чернышев выехал со двора на телеге, при нём ключница и старший вассал, дорога — на город, дело — в Совет Бояр. Записал?

Старший не отступил и в драку не полез, а достал из кармана младшего ту самую тетрадку, послюнил карандаш и начал писать. Медленно писал, разборчиво, будто я ему диктовал накладную.

— Повторить?

— Не надо, — буркнул он, дописывая. — Слышу.

— Тогда скажи мне другое, — стоял я так, что тетрадь была видна сверху, а там шли строчки за две недели, столбиком, с часами на полях. — Кто вам носит из дому то, чего с дороги не видно? Свет в окне, кобыла за домом, ужин на столе — а двор у меня закрыт, и держат его четверо. Так кто же пятый?

Старший поднял на меня глаза: ни испуга в них не было, ни насмешки, одна скука человека на жалованье.

— У нас с поворота до поворота, — он захлопнул тетрадь и убрал обратно в карман младшему. — Что дальше поворота, то не наше и не твоё.

— А тетрадку кому?

— Известно кому.

Больше он не сказал ничего, уходить тоже не стал. Пока мы разворачивались на грейдер, оба стояли на месте и смотрели нам в спину, а всю дорогу до заставы я вертел в голове не их, а часы, проставленные на полях. Кто им называет эти часы, если часы в доме одни и бьют они на кухне?

Совет Бояр сидел в старом особняке на Пречистенке, и снаружи дом ничем не отличался от банка: стеклянные двери, турникет, охрана в костюмах, парковка забита чёрными кроссоверами, по ступеням сновали люди с папками. Привязали мы кобылу на задах у водокачки, к столбу, да и телега наша на этих ступенях смотрелась ровно так, как смотрелась.

В зале было душно и светло, десятка два человек сидели вокруг длинного стола, у стены на приставных стульях помещались чьи-то поверенные, под потолком висел погашенный проектор. Молчали они по-разному: кто уткнулся в телефон, кто разглядывал меня открыто, кто отвернулся к окну, чтобы не разглядывать вовсе. Кто из них знал наперёд, чем это кончится?

Устин Шаховской, старший в Совете, вёл заседание без бумаг, по памяти, а когда очередь дошла до нас, взял мой бланк двумя пальцами, поглядел на лиловый оттиск и двинул его через стол обратно ко мне.

— Пошлина уплачена, спорить не о чем, — голос у него был ровный, привыкший к залу. — Только участок ваш с закрытия квартала стоит в реестре выморочным, а выморочного Совет не возвращает никому. Ни за пошлину, ни за подпись, ни за красивое имя.

— Двор жилой, и не первый год.

— Реестр говорит иначе, а реестру я обязан верить.

— Реестр, Устин Кириллович, писал человек, ни разу до Стужина не доехавший, — говорил я стоя, в лист не смотрел, потому что читать вслух мне было нечего. — А в доме и топили, и пахали, и платили, и хоронили.

Аглая Никитична встала со мной вровень, вытащила из-под передника клеёнчатую тетрадь и положила её поверх бланка, разгладив ладонью обложку, а от движения этого в зале стало слышно, как за окном визгнули тормоза.

— Книга домовая, — сказала она в стол. — Веду я, с той весны, как хозяйку схоронили. Запись о хозяине моей рукой, а под нею три руки: Захар Сажин фамилией, Прокоп Игнатов крестом и сын мой Василий крестом же, как их учили, так и ставили. Все трое живые, двое здесь.

Книгу Шаховской в руки не взял и открывать не стал. Долго смотрел на неё, потом на Аглаю, потом на Захара, стоящего у дверей с шапкой в руках, а по залу пошло движение — не гул, а шорох, будто два десятка человек разом переменили ногу.

— Свидетели присягу давали?

— В книге, — Захар шагнул от дверей и остановился, как встал. — Мою руку хоть сейчас сличайте.

— Писарь, — Шаховской не повысил голоса, а писарь у торца стола уже тянул к себе ноутбук. — Поднять дело о выморочности Стужина, все листы, и заявителя внести в очередь по этому бланку. Пошлину зачесть.

Вот тогда я и понял, что добился, и понял же, во что мне это встало: бланк из-под книги забрали и подкололи, а с этой минуты материного прошения о восстановлении рода у меня больше не было. Ушло оно в дело целиком, вместе с пошлиной и с подписью, и второго такого никто уже не напишет.

— Позвольте, — поднялся человек напротив, сухой, в дорогом пиджаке, с перстнем на мизинце, и был он мне незнаком, а вот повадку эту, ленивую и сытую, я на морозовских насмотрелся довольно. — Прежде чем зачитывать, не худо бы Совету поглядеть, чем этот заявитель живёт. Или мы нынче верим на слово?

— Глядите, Эраст, коли охота, — Шаховской в его сторону головы не повернул.

Фамилию — Щербатов — подсказал мне сбоку чей-то поверенный, а чья она, я понял по тому, как боярин перед первым словом оглянулся на дальний конец стола и получил оттуда короткий кивок.

Щербатов выложил на стол накладную, повернув её к Шаховскому, — обыкновенную, лавочную, слежавшуюся на сгибах, с прошлогодней печатью, а внизу от руки дописана строка. Узнал я её не по печати, а по сгибам: складывали этот лист вчетверо у меня на глазах, на прилавке.

— Партия лавочная, с Зацепского вала, порода морозовская, ушедшая налево мимо промысла, — Щербатов говорил не мне и не Совету, а куда-то поверх голов, и это выходило у него обидней прямого. — Разбирал и оценивал её при лавке вот этот заявитель, за долю с товара. Взяли с него долю на месте, дела не заводили. А теперь введите Ерша.

Тогда дверь открылась, в зал вошёл мужик в рабочей куртке, с обгорелым лицом, стал у стола, не садясь, и шапки не снял, а как повёл он подбородком в мою сторону, я его и признал: он и дул на ту строку.

— Ёрш, старший подрядчик, — представил его Щербатов. — Скажи Совету, кто у тебя над той партией стоял.

— Он и стоял, кто же ещё? — Ёрш пожал плечами и глянул на меня без злобы, как глядят на телегу поперёк пути. — Породу с нашего поля я мимо себя не пропускаю, а как увидел её на чужом прилавке, так в тот же вечер и отписал в Дом: сколько мешков, чьё поле, кто разбирал. Бумага там с прошлой осени, номер ей выправили при мне.

И вот тут мне стало холодно посреди душного зала, потому что доля Совету была безразлична, а сказано было при двух десятках человек, что в Доме Морозовых меня знают по имени с прошлой осени и держат на бумаге с номером. Только с чего бы подрядчику считать мои вечера, если тетрадку в клеточку извещение это не объясняло никак?

— Долю показывали не Совету, — глядел я на Щербатова, и он поднял бровь, а Ёрш не понял вовсе.

— Мелко берут, — подал голос Ярополк, скучный, будто сквозь сон. — За долю с мешков родов не изводят. Погоди, выложат и не то.

Сверху, со стены, часы отбили полдень, и, пока они били, к торцу стола прошёл служитель, положил перед писарем сложенный вдвое лист. Писарь развернул его, прочёл, придвинул к себе заявку и вписал сбоку пометку в строчку, а лист убрал под сукно. Что там стояло, с моего места было не разобрать, видел я одно — как ходит перо.