Ворота у казенного промысла были самые обыкновенные — шлагбаум, будка, лампа под козырьком и мокрый флаг гильдии, и никакой тебе морозовской охраны, а один учетчик в ватнике поверх кителя. Да и чего тут стеречь, если весь фарт лежит далеко за гребнем?

— Чернышев и Лапоть, связка вторая? — прочел он с листа, поводив пальцем по строке. — Гуров Аким, учетчик, я тут и за бумагу, и за фонарь. Бирки на связку, вернете обе, потеряете — вычту, а время входа ставлю по своим. Выходить велено до темна, и не мной велено. Не выйдете — я обязан звонить в управление, а звонить я не люблю.

— Да выйдем мы, Аким Тимофеич, куда денемся?

Спиридон стоял тут давно, судя по тому, как притопывал, и был он в брезенте поверх телогрейки, со скребком за голенищем и термосом под мышкой.

— Аким Тимофеич, ты нам второй фонарь дай, — начал он, не здороваясь, будто разговор шел с вечера. — Ну что ты казенным добром давишься?

— По наряду один.

— По наряду один, а ход там коленчатый, и я тебя, дорогой, потом сам искать пойду, и найду не тебя, а расписку твою…

Гуров подышал в кулак, посмотрел на мою перебинтованную ладонь, на телогрейку не по росту, и выдал второй фонарь, записав его в графу и повернув журнал под подпись.

— Ты мне другое скажи, — Спиридон постучал ногтем по листу. — Сысоев эти строки вчера при нас вписал от руки, поверх печатного: связка, дескать, новая. И дальний край нам вышел, и сутки долой, и все с его слова да его же рукой. У тебя в журнале так же стоит?

— Слово в слово, по его руке и переписывал, — Гуров отвернулся к печке и стал греть о нее ладони. — Только участок правят бумагой из управления, и бумага идет через меня первой, а нынче рука есть, а бумаги нет, и жду я ее с вечера… Ну да мне за нее и не платят, а вам-то чего рассиживаться на моем крыльце?

— С премии проставишься.

— С премии я проставлюсь так, что ты после и не подпишешься. Ярославу Дмитричу тоже выпишем, он у нас с образованием… Пропьем с получки, а Настасье скажем, что на инструмент, — она ведь поверит, как думаешь?

Холодный фонарь он сунул мне в руки, хлопнул по спине, и мы пошли.

За нашей спиной у шлагбаума стояла еще одна связка, Наума Скворца, и Скворец с напарником читали доску, а после говорили с учетчиком негромко и недолго, и ни слова до меня не долетело. Видно было только, как Скворец разворачивал лист, тыкал в него пальцем и мотал головой в сторону гребня, а Гуров разводил руками. Потом Скворец сплюнул, свернул лист вчетверо и пошел к остановке, и напарник за ним, и автобус взял обоих и ушел уже пустой в город.

— Чего это они разворачиваются?

— А вон того, — Спиридон кивнул на гребень, черный на светлеющем небе. — Им, видать, ту же строку выправили, что и нам, а Скворец мужик старый, ему по дальнему краю ползать неохота, пенсия на носу. Ты на него не гляди. Нам ведь оттуда и со стен снять можно, а со стен в сдачу не пишут, понимаешь?

Понимал я лучше, чем он думал, потому что за тем и шел: заявленное с верхней жилы, а сверх того — сколько унесут руки, и сдать через Сивого, и тогда пятнадцать тысяч, может, наберутся. Проба, вскрытая мной вчера при конторе, лежала на языке памятью, как лежит вкус железа после разбитой губы: нижний слой пустой, вода стоячая, и участок держится верхом. Оттого правленая строка меня и не отпугнула, а скорее подтолкнула, потому что дальний край — это стены, а стены никто не считает. Да и что мне было с той строки, если я знал породу на язык? У будки я поймал ноздрями что-то домашнее, шерстяное, пыльное, материну шаль из шкатулки, и отпустил, потому что Спиридон уже лез под шлагбаум.

Первые гребни прошли посветлу и молча, и я успел наглядеться, как он ходит: тихо, боком, обходя воду даже там, где ее курице по колено. И чего это он воду обходит? Спросить бы тогда, на ровном месте, да я поленился, а после стало не с руки.

— Настасья мне говорит, бросай ты это, — заговорил он на подъеме, не оборачиваясь. — Иди, говорит, в депо, там оклад. А в депо, парень, оклад голый, а девке к весне обувка нужна, и школа. Ты в депо был?

— Не был.

— И не ходи ты туда, сделай милость. Там за смену ни разу не страшно, а к старости человек с лица делается как вареная репа… Ты чего вчера в конторе на пробу налетел? Ее ведь никто из наших на язык не берет.

— Меня учили.

— Кто ж тебя такому учил?

Отвечать было нечем, и я промолчал, а он не настаивал, потому что мужик был не любопытный, и пошел дальше, глядя, куда ставить ногу. Да и что бы я ему сказал, мертвого прадеда назвал бы?

За гребнем нашлась горловина, заваленная плитняком, и Спиридон разгреб ее руками, поставил распорку и развел ключом, пока камень наверху не сел на упоры. Обе бирки он повесил на крюк снаружи, у створа, как положено, и подергал, и они звякнули.

— Первым пойду.

— Пусти меня, я легче.

— Ты дороже, — он усмехнулся в темноту под ногами и полез, и я слышал, как под ним осыпалась мелочь.

Спустился я следом, упираясь спиной в одну стенку и коленями в другую, и под конец съехал, ободрав ладонь.

Внизу было тепло, теплее, чем наверху, и воняло не тухлым, а сладко, как из забытой бочки с вареньем. Свет фонарей ложился на стены полосами, и по полосам блестел натек, свежий, будто стену смазали маслом. Спиридон снял с голенища скребок, повел им по камню плашмя и сунул мне в ладонь соскоб, теплый и тяжелый.

Я взял на язык.

Вкус пошел чужой, и понял я это раньше, чем прижал соскоб языком к небу. Вчерашняя проба стояла кисло-железной, стоячей, пустой до донышка, а этот шел жирным и набитым, будто его принесли с другого конца земли и подсунули мне для смеха. Откуда бы ему взяться таким за сутки? Не наливалась пустая порода, хоть залейся, и знал я это не из книжки, а тем же языком, каким брал вчера.

— Спиридон Игнатьич…

— Молчи, — он уже застегивал брезент под горло, и голос сделался ровный и скучный, каким говорят, когда решили. — Кормленое тут. Наверх идем оба и сейчас же, покуда нас не учуяли.

— Мне со стен снять надо, я за этим…

— Знаю, за чем ты.

— Ты пойми, у меня половина уже чужая, — я держал его за рукав и говорил быстро, как торгуются на валу. — Мне пятнадцати не хватает, и брать негде, а тут со стен снимается голыми руками, тут работы на час… Где я их возьму до завтра?

— На час, — повторил он и убрал мою руку с рукава, спокойно, как убирают ветку с дороги. — Подсыпку сюда возят возами и не задаром, парень, а кто кормит, тот и приходит кормленое проверять. Наверх.

Спорить с ним я стал, и на споре мы потеряли время, потому что он развернул меня за плечо и толкал к горловине, а я упирался и говорил про сдачу и про срок, и он не отвечал, а только толкал.

Из бокового хода вышло молча.

Первое, что я понял, — Спиридона рядом не стало, потому что ударило воздухом и его унесло влево, и он там закричал коротко, по-звериному, и хруст был слышен отдельно от голоса. Второе — оба фонаря погасли разом, и мой, вырванный из руки, и его, и темнота встала такая, что я зажмурился и открыл глаза и разницы не нашел.

Дальше я не видел ничего до самого конца.

Пахнуло тем же вареньем, только горячим, и с запахом на грудь пошла тяжесть, будто открыли дверь в жаркую комнату. Ладонь я подставил раньше, чем сообразил, ту самую, обожженную, как под лед Кривого, вплотную и не отпуская, и оно ударило в ладонь. В горло прошло ровно по мерке, сколько пропускает узел, ни каплей больше, и от этого в затылке щелкнуло, а по языку разлилось сладкое до тошноты. Остаток пошел назад по той же ниточке, в хозяина, и хозяин взвыл так, что с кровли посыпалось.

Со стороны, где остался Спиридон, донеслось шуршание и после ничего, и на этой тишине во мне похолодело сильнее, чем от удара. Живой он там или уже нет?

Меня мотнуло, приложило боком о стену и потащило по слизи, как таскают мешок. Тащило ровно, и ладонь моя не отходила, и я не отпускал, потому что отпустить было страшнее: пока держал, оно тянуло из себя, а отпусти — взялось бы за меня, за всего. Проволокло изрядно, а после хватка сама разжалась, и в темноте застучало когтями, отходя.