— Ты думал, что сделал хорошо, — начала я, тщательно вытирая кровь с его пальцев. Я терла сильно, почти до боли. — Ты думал, что защитил мой сон.

— Да, — кивнул он. — Шум. Враг.

— Птица — не враг, — я подняла его лицо за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза. — Слушай меня внимательно, Соль Уджин. Запомни это на всю свою жизнь.

Мой взгляд впился в его зрачки.

— Мы не убиваем то, что красиво. Мы не убиваем то, что слабо. Мы не убиваем ради забавы или тишины.

— Почему? — искренне спросил он. — Слабый… умирает. Закон.

— Это закон Арены, — жестко сказала я. — Здесь не Арена. Здесь мой дом, а в моем доме закон — это мое слово.

Я указала на мертвую птицу.

— Она пела. Это было красиво. Теперь она мертва, птица больше никогда не споет. Ты уничтожил красоту, украл у мира песню. Это… грех.

— Грех? — он пробовал новое слово на вкус.

— Это значит «плохо», очень плохо. Это расстраивает меня.

При этих словах он вздрогнул.

— Расстраивает… Хозяйку?

— Да. Видишь? — я показала на свои руки, которые теперь тоже дрожали. — Мне больно видеть это. Когда ты убиваешь без приказа, ты делаешь мне больно.

Это был запрещенный прием, манипуляция чистой воды. Я привязала его действия к своим эмоциям. Единственное, что его волновало — это я. Значит, убийство должно стать синонимом моей боли.

Соль Уджин побледнел, он схватил мою руку и прижался к ней щекой.

— Нет… — зашептал он лихорадочно. — Не больно. Не хотел. Я… починю.

Он потянулся к птице, словно собирался сложить ее обратно, как сломанную игрушку.

— Нельзя починить смерть, Уджин! — крикнула я, отдергивая его. — В этом и суть! Смерть — это навсегда! Ты не можешь вернуть жизнь!

Мужчина замер, осознание медленно просачивалось в его мозг. Необратимость.

— Я… дурак, — сказал он тихо, опустив голову так низко, что лоб коснулся земли. — Накажите.

Я смотрела на согбенную спину будущего величайшего генерала. Он просил наказания, потому что это было понятно, боль искупает вину.

— Встань, — сказала я устало. — Я не буду тебя бить. Мы сделаем кое-что другое.

Я огляделась и нашла острую палку.

— Копай здесь, под кустом.

Он начал рыть землю руками. Земля летела во все стороны. Через минуту яма была готова.

— Положи её туда. Аккуратно, с уважением.

Он двумя пальцами, очень осторожно, поднял тельце и опустил в ямку.

— Закопай.

Он засыпал яму.

— Теперь попроси прощения, — сказала я.

Он посмотрел на бугорок земли.

— У кого? Она… мертва и не слышит меня.

— У духа. У жизни, которую ты отнял. Скажи: «Прости, что прервал твою песню».

Уджин колебался. Это было глупо и странно, но Хозяйка приказала.

— Прости… — пробурчал он, глядя в землю. — Что… прервал песню.

— И пообещай мне, — я положила руку ему на голову. — Что больше никогда не убьешь никого без моего прямого приказа. Даже если тебе кажется, что это правильно. Ты — мой меч, а меч не вылетает из ножен сам по себе.

Он поднял голову. В его глазах стояли слезы? Нет, показалось. Это был просто отблеск солнца, но выражение лица было серьезным.

— Клянусь, — произнес он хрипло. — Меч… только в руке Хозяйки. Без приказа — никакой смерти.

— Хорошо, — я убрала руку. — А теперь иди в дом и отмой руки, тщательно, чтобы ни капли крови не осталось.

Соль Уджин встал, поклонился мне в пояс — неуклюже, но старательно, и пошел к дому.

Я осталась одна у свежего холмика земли.

Ветер снова зашумел в ветвях.

Я посмотрела на свои руки, на коже остался едва заметный след крови.

Я научила его не убивать птиц, но я сделала это, сказав: «Твои убийства причиняют мне боль».

Что будет, когда мне действительно понадобится, чтобы он убил? Когда я скажу: «Убей его, Уджин, это принесет мне радость»?

Он сделает это, с еще большим рвением. Потому что теперь убийство — это не просто устранение помехи. Это способ сделать меня счастливой.

Я закрыла лицо руками и тихо, истерично рассмеялась.

Я не учу его быть человеком. Я учу его быть моим чудовищем. И боги свидетели, у меня это получается слишком хорошо.

Вечером того же дня я сидела в своих покоях, расчесывая волосы перед сном. Свечи догорали, отбрасывая длинные тени.

Дверь тихонько скрипнула.

Я обернулась. На пороге стоял Уджин. Он не должен был быть здесь. Это женская половина дома.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, прикрываясь халатом.

Мужчина вошел, не отвечая. Подошел к столику, где лежала моя шкатулка с украшениями, в его руке было что-то зажато.

— Я… нашел, — сказал он. — Не живое. Не поет, но красивое.

Он разжал кулак.

На его ладони лежал идеально гладкий, белый речной камень. Он, видимо, бегал к реке за пределами поместья, а я даже не заметила, как он ушел.

— Для Хозяйки, — сказал он, кладя камень на столик рядом с моими драгоценными шпильками. — Вместо… птицы.

Он посмотрел на меня с надеждой.

— Это… красиво?

Я взяла камень. Он был холодным и гладким, простым, но он выбрал его. Соль Уджин искал красоту, которая не умирает, он пытался понять мой урок.

У меня перехватило дыхание.

— Да, Уджин, — прошептала я. — Это очень красиво. Спасибо.

Его лицо озарилось, впервые я увидела подобие настоящей, человеческой улыбки. Не оскал, не гримасу, а именно улыбку.

— Спокойной ночи, Хозяйка, — сказал он и исчез в тени коридора, довольный собой.

Я сжала камень в руке.

Он учится и меняется.

Но этот камень… Это был первый подарок от будущего Демона. И я знала, что буду хранить его до самой смерти, даже если эта смерть придет от его же руки.

Два месяца.

Столько времени потребовалось, чтобы превратить полутруп из подземелья в подобие человека. Или, вернее, в подобие бога войны.

Я стояла посреди гардеробной, критически осматривая результат своих трудов. Уджин стоял на низком подиуме, пока портной, трясясь от страха, подгонял подол его длинного верхнего халата — турумаги.

Теперь он не был похож на раба. Высокий, широкоплечий, с прямой осанкой. Его черные волосы, отросшие и блестящие, были собраны в тугой узел на макушке и закреплены нефритовой шпилькой. Мы скрыли его шрамы под слоями дорогого шелка цвета полуночного неба, широкий пояс подчеркивал узкую талию и мощную грудь.

Если не смотреть в его глаза, можно было подумать, что это молодой генерал из северных провинций или незаконнорожденный сын принца. Он был красив, пугающей, хищной красотой, от которой у придворных дам перехватывает дыхание, а у мужчин инстинктивно сжимаются кулаки.

— Готово, госпожа, — пропищал портной, отступая и низко кланяясь. Он старался не дышать рядом с Уджином, животные и трусы всегда чувствуют хищника.

— Повернись, — скомандовала я.

Уджин медленно повернулся, шелк зашуршал. Мужчина двигался с грацией пантеры, плавной и смертоносной. Ему было неудобно в этих одеждах — я видела, как дергается крыло его носа, как он сдерживает желание сорвать этот тесный воротник, но он терпел.

— Тебе идет, — сказала я, подходя ближе.

Он посмотрел на меня сверху вниз, в его глазах, когда-то пустых, теперь светился интеллект. И вопрос, всегда один и тот же вопрос: «Что дальше, Хозяйка?»

— Сегодня мы едем в город, — объявила я. — В столице праздник Фонарей. Ты будешь сопровождать меня.

— Охранять? — его голос стал глубже, увереннее, он больше не хрипел, хотя говорил всё ещё мало и отрывисто.

— И охранять, и учиться. Ты должен привыкнуть к людям. Ты не можешь вечно прятаться в саду и душить кроликов.

Я протянула руку. Пак подал мне длинный меч в черных лакированных ножнах, украшенных перламутром.

— Это твой, — я протянула оружие Уджину.

Его глаза расширились, в Империи рабам запрещено касаться оружия под страхом смерти. Дать рабу меч — преступление, но сделать его своим личным стражем, оформив фальшивые документы вольноотпущенника — это лазейка, доступная деньгам моего отца.