Но самым страшным было не то, как он выглядел, а то, как он смотрел.

Раньше в его глазах была пустота, теперь там поселилось ожидание. Он смотрел на меня так, как верный пес смотрит на руку хозяина, в которой может быть кость, а может быть и кнут. Уджин ждал команды, любой.

Я поняла: мало вылечить тело, нужно создать личность. Иначе я выращу безумную машину для убийства, которая снесет голову первому, кто чихнет в моем присутствии.

— Нет, — я постучала веером по столу, звук получился резким в тишине комнаты. — Не так.

Мы сидели в малой библиотеке. Это было единственное место в доме, где нас никто не мог потревожить. Уджин сидел напротив меня за низким лакированным столом. На нем был простой, но добротный ханбок темно-синего цвета. Волосы, чистые и блестящие, были стянуты в хвост черной лентой. Если не смотреть в его глаза, он мог бы сойти за молчаливого телохранителя из знатного рода.

Перед ним лежали серебряные палочки для еды и горсть фасоли.

— Возьми палочки, — повторила я. — Не кулаком, а пальцами.

Уджин нахмурился. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось от напряжения. Для него свернуть шею быку было проще, чем удержать две тонкие серебряные спицы. Его руки, привыкшие сжимать рукоять меча или горло врага, были слишком грубыми для такой деликатной работы.

Он схватил палочки, зажав их в кулаке, как кинжал, и попытался подцепить фасолину, та выскользнула и покатилась по столу.

Щелк, фасолина упала на пол.

Уджин замер, в его глазах вспыхнула ярость — на себя, на фасоль, на этот мир. Я видела, как напряглись жилы на его шее. Мужчина сжал палочки так, что серебро жалобно скрипнуло и изогнулось.

— Успокойся, — произнесла спокойным голосом. — Ты ломаешь инструмент.

Он разжал руку, изогнутые палочки звякнули о стол. Он опустил голову, пряча взгляд.

— Я… не могу, — прохрипел он. Его речь становилась лучше, но слова все еще давались ему с трудом. — Руки… не для этого. Руки для… крови.

— Твои руки для того, для чего я скажу, — отрезала я.

Я встала, обошла стол и встала у него за спиной. Наклонилась, обдавая его запахом своих духов. Он вздрогнул, но не отодвинулся, его тело напряглось, ожидая удара, но вместо этого я накрыла его широкую, испещренную шрамами ладонь своей рукой.

— Расслабь пальцы, — прошептала я ему на ухо.

Я чувствовала жар, исходящий от него. Моя ладонь казалась крошечной и белой на фоне его загорелой, грубой кожи, контраст был пугающим.

Я вложила новые палочки в его пальцы, расставляя их правильно.

— Безымянный палец поддерживает нижнюю палочку. Указательный и средний управляют верхней. Большой держит все вместе. Вот так.

Я управляла его рукой, как кукловод марионеткой. Мы зацепили фасолину и подняли ее.

— Чувствуешь баланс? Не надо давить. Сила не в том, чтобы сломать, Уджин. Сила в контроле.

Соль Уджин затаил дыхание, он смотрел не на фасоль, а на мою руку, лежащую на его руке.

— Мягко… — выдохнул он едва слышно.

— Что?

— Рука Хозяйки… мягкая. Не как камень.

Я убрала руку и выпрямилась, чувствуя себя странно от его слов.

— Продолжай. Пока не переложишь всю фасоль из одной чаши в другую, обеда не будет.

Я вернулась на свое место и раскрыла книгу, делая вид, что читаю, но буквы плыли перед глазами. Я следила за ним поверх страниц.

Соль Уджин старался. Господи, как он старался. Пот катился по его виску, он пыхтел, закусив губу. Каждый раз, когда фасолина падала, он вздрагивал, ожидая наказания, но, не дождавшись окрика, продолжал снова.

Это была преданность. Слепая, щенячья преданность существу, которое просто не бьет его. Это было жалко и страшно одновременно.

Спустя неделю я решила, что пора вывести его в сад.

Он жил в своей комнате и библиотеке, как узник. Его мир ограничивался четырьмя стенами, но Генерал-Демон должен знать мир, который он собирается уничтожить или спасти.

Был полдень. Сад поместья Ён славился своими камелиями и искусственным прудом с карпами кои.

— Иди за мной, — сказала я, открывая сёдзи веранды. — И не отставай ни на шаг.

Уджин вышел на свет. Он щурился от солнца, ветер шевелил его волосы. Мужчина вдыхал воздух жадно, раздувая ноздри, анализируя запахи: влажная земля, цветущая слива, далекий запах кухни, лошади в конюшне.

— Красиво, — сказала я, указывая на куст цветущих пионов. — Это пионы. Символ богатства и чести.

Соль Уджин посмотрел на цветы равнодушно.

— Это еда? — спросил он.

— Нет. Это для глаз и для души.

— Бесполезно, — вынес он вердикт.

Я вздохнула.

— Не всё в мире должно быть полезным или съедобным, Уджин. Некоторые вещи существуют просто чтобы радовать нас.

Мы дошли до старой беседки в глубине сада. Я села на скамью, расправляя юбки.

— Сядь у ступеней, — приказала я. — И жди. Я хочу почитать в тишине.

Он сел послушно, скрестив ноги, спиной ко мне, лицом к саду. Идеальный страж, неподвижный, как статуя.

Я открыла томик стихов, наслаждаясь редким моментом покоя. Птицы щебетали в ветвях старой сосны, солнце грело плечи. На мгновение я забыла о нависающей угрозе, о политике, о том, что рядом со мной сидит мой самый главный враг.

Я задремала, всего на пару минут.

Проснулась я от странной тишины, птицы замолчали.

— Уджин? — позвала я тихо.

Его не было у ступеней.

Холод страха мгновенно прогнал сонливость. Я вскочила.

— Уджин!

Кусты орешника слева зашевелились, из листвы вышел он.

На его лице, обычно каменном, играла странная, неумелая полуулыбка. Он выглядел… довольным? Гордым?

Соль Уджин подошел ко мне, его шаги были бесшумными. В руках, сложенных лодочкой, он что-то нес.

— Хозяйка, — произнес он, в его голосе звучало торжество. — Подарок.

Я облегченно выдохнула. Он не сбежал, не убил садовника, просто нашел что-то. Камень? Цветок?

— Что это? — спросила я, протягивая руку.

Он подошел вплотную и раскрыл ладони.

Я отшатнулась, прижав руку ко рту, чтобы сдержать крик.

На его широких ладонях лежала маленькая птичка, соловей.

И он был мертв.

Это не была естественная смерть. Птичка была… смята. Перья слиплись от крови, крошечная головка была свернута набок под неестественным углом, крыло оторвано, внутренности выпирали наружу.

Уджин протягивал мне этот окровавленный комок плоти, как самое драгоценное сокровище. Его руки были в крови птицы.

— Пела, — пояснил он, кивнув на трупик. — Громко. Мешала Хозяйке спать. Я… быстро поймал.

Он заглянул мне в глаза, ожидая похвалы.

— Для вас. Чтобы… тихо.

В его мире это было проявлением высшей заботы. Что-то мешало мне? Он устранил это. Он был эффективен и проявил инициативу. Соль Уджин ждал, что я поглажу его по голове и скажу: «Хороший мальчик».

Меня замутило, перед глазами всплыла картина из прошлого…

Вот оно. Начало.

Зерно безумия уже проросло. Он не понимал ценности жизни, для него жизнь — это либо угроза, либо еда, либо помеха.

Я могла бы закричать, могла бы ударить его или приказать выбросить эту гадость.

Но я вспомнила правило: если ты накажешь зверя за то, что он принес добычу, он перестанет доверять тебе. Но он не перестанет убивать. Он просто начнет прятать трупы.

Я заставила себя сделать вдох. Медленный и глубокий.

— Уджин, — мой голос дрожал, но я постаралась сделать его твердым. — Брось это.

Улыбка сползла с его лица, он растерянно посмотрел на птицу, потом на меня.

— Не… нравится?

— Брось. На землю. Сейчас же.

Он разжал руки, мертвый комок шлепнулся в траву у моих ног.

— Сядь, — приказала я.

Соль Уджин опустился на колени, глядя снизу вверх, теперь в его глазах был страх. Он не понимал, что сделал не так. Уджин думал, что я буду рада.

Я достала платок, белый шелк с вышивкой, взяла его левую руку, испачканную в птичьей крови.