Она же… Она хочет сделать из меня дорогой клинок. Тот, который хранят в драгоценных ножнах и достают только для того, чтобы отрубить голову королю.

Это меняло дело. Если я — ценный инструмент, значит, меня не убьют просто так. Меня будут кормить и лечить, пока я нужен.

Пока я острый.

Я посмотрел на свои руки. Бинты, шрамы, искривленные пальцы. Я сейчас тупой, ржавый нож, бесполезный.

Страх ледяной иглой кольнул сердце. Если я не восстановлюсь… если я останусь калекой… она выбросит меня? Вернет на аукцион?

Нет, я не вернусь туда. Лучше смерть.

Дверь снова открылась.

На этот раз это был не слуга.

Воздух в комнате изменился, он стал наэлектризованным, холодным и свежим.

Она вошла.

Без охраны, одна.

Она была безумна. Или невероятно глупа. Или… невероятно сильна?

Я напрягся, сканируя её. Нет оружия, тонкая шея и хрупкие запястья. Никакой магической защиты, которую я мог бы почувствовать своим звериным чутьем. Если я захочу, я смогу убить её за два удара сердца. Прыжок, удар в горло, хруст позвонков.

Она знала это, я видел это в ее глазах. В них был страх — глубоко, на самом дне, но поверх страха лежала стальная воля.

— Ты поел, — сказала она. Не вопрос, утверждение.

Ее голос был как звук колокольчика на ветру. Приятный и раздражающий.

Я кивнул, один раз.

Она прошла в комнату, шурша юбками, темно-синее платье, вышитое серебряными журавлями. Она села на низкий табурет, который принес слуга, и жестом велела ему уйти.

Мы снова остались одни.

— Болит? — спросила она, глядя на мои бинты.

— Терпимо, — мой голос был слишком хриплым, я давно не говорил. На арене мы только рычали или кричали, слова были не нужны.

— Лекарь сказал, что твои каналы Ци разрушены, — она говорила спокойно, словно обсуждала погоду. — Ты не сможешь использовать магию крови еще долго, но физическая сила вернется.

Она знала про магию крови. Откуда? Это было моим секретом, моим проклятием, тем, что делало меня монстром даже среди монстров.

— Кто… ты? — вырвалось у меня.

Она чуть наклонила голову, в полумраке её кожа казалась фарфоровой.

— Я — Ён Бора. Дочь советника Ён и твоя Хозяйка.

Хозяйка.

Слово повисло в воздухе, оно имело вкус железа и власти.

— Зачем… — я должен был знать. — Зачем я тебе? Я… сломан.

Ён Бора встала и подошла ко мне. Я вжался в стену, ожидая удара, но она не ударила. Девушка остановилась в шаге от меня, возвышаясь надо мной, как богиня над смертным.

— Мне не нужен целый раб, Уджин, — тихо сказала она. — Целые рабы имеют свою волю. Они помнят, каково это — быть свободными и мечтают о побеге. А ты… у тебя ничего нет. У тебя нет прошлого, нет дома, нет гордости.

Её слова были жестокими, они резали без ножа, но это была правда.

— Я хочу дать тебе всё это, — продолжила она, и ее голос изменился, стал нежнее. — Я дам тебе дом и силу. Я дам тебе имя, которое будут шептать со страхом и уважением. Взамен я прошу только одного.

Она наклонилась, заглядывая мне прямо в душу своими невозможными глазами.

— Твоя жизнь и смерть, твой меч. Всё это будет принадлежать мне. Ты станешь моей тенью. Если я пойду в огонь — ты пойдешь первым, чтобы проложить мне путь. Если я прикажу убить младенца — ты сделаешь это, не задавая вопросов.

Я смотрел на неё.

Она предлагала сделку, моя душа в обмен на жизнь.

На арене у меня не было выбора. Я убивал, потому что меня заставляли кнутом. Здесь… она спрашивала, давала иллюзию выбора.

Но выбора не было. Я знал это, и она знала.

— Я… согласен, — прохрипел я.

— Хорошо, — она улыбнулась.

Это была не добрая улыбка. Это была улыбка хищника, который поймал добычу. Но в этой улыбке было что-то еще. Обещание? Соучастие?

— Тогда начнем лечение, — она достала из широкого рукава маленькую шкатулку.

Открыла её, внутри лежала черная пилюля размером с вишню, от нее исходил сильный запах мускуса и энергии.

— Пилюля Черного Дракона, — сказала она. — Она стоит как небольшое поместье. Она причинит тебе адскую боль, но она начнет сращивать твои каналы.

Ён Бора протянула пилюлю мне.

— Съешь.

Я смотрел на черный шарик. Яд? Или лекарство? Какая разница, если она хочет меня убить, она могла бы просто не кормить меня.

Я взял пилюлю дрожащими пальцами, положил в рот и проглотил.

Сначала ничего не происходило. Я смотрел на Бору, ожидая подвоха.

А потом внутри меня взорвался вулкан.

Жар, нестерпимый жар разлился по венам. Казалось, что вместо крови по жилам потек расплавленный свинец. Мое сердце забилось как безумное, ударяясь о ребра.

Я закричал.

Я не хотел кричать, но тело предало меня. Я упал на бок, скрючившись на циновке. Мышцы сводило судорогой, кости словно плавились и застывали заново.

— Терпи!

Я чувствовал, как меня разрывает на части. Тьма перед глазами сменилась вспышками белого света. Я царапал пол ногтями, ломая их о дерево, кусал губы до крови.

Внезапно я почувствовал прикосновение.

Холодные руки легли мне на виски.

— Смотри на меня! Уджин! Не смей терять сознание!

Я с трудом разлепил веки. Её лицо было совсем близко, она сидела на полу, не боясь, что я в агонии могу ударить её, и держала мою голову.

— Дыши, — командовала она. — Вдох-выдох. Прими силу. Не сражайся с ней, пусть она станет частью тебя.

Я пытался дышать. Каждый вдох был пыткой. Но её руки… они помогали справляться с этой агонией. Холод её ладоней немного остужал пожар внутри моего черепа.

— Ты сильный, — шептала она, словно читая заклинание. — Ты выжил в аду. Эта боль — ничто. Это боль роста, боль силы.

Я смотрел в ее глаза. В них не было страха, там была вера. Странная, фанатичная вера в то, что я не умру.

И я поверил ей.

Если эта женщина, эта хрупкая женщина верит, что я справлюсь — значит, я должен справиться. Я не могу подвести Хозяйку.

Боль начала отступать. Медленно, волнами, она уходила вглубь, оседая в костях тяжелой, гудящей силой.

Я лежал мокрый от пота и тяжело дышал. Мое тело гудело, но это была не та слабость, что раньше. Это была усталость после битвы.

— Молодец, — она убрала руки с моего лица, на её ладонях осталась моя кровь и пот. Она вытерла их платком, не поморщившись.

— Ты прошел первый этап.

Я попытался что-то сказать, но язык не слушался.

— Спи, — приказала она. — Завтра мы начнем учить тебя ходить и говорить заново. И вести себя как человек, а не как зверь.

Она встала, разгладила платье.

— Спокойной ночи, мой Генерал.

Она назвала меня Генералом. Не рабом, не псом, а Генералом…

Хозяйка вышла, оставив за собой шлейф аромата и звенящую тишину.

Я лежал в темноте, чувствуя, как внутри меня, в самой глубине искалеченной души, зарождается что-то новое.

Это было не чувство благодарности. Я не знал, что такое благодарность. Это было чувство принадлежности.

Она купила меня, кормила меня и дала мне силу.

Она права. У меня нет прошлого и нет будущего. У меня есть только Она.

Если она скажет сжечь мир — я принесу факел, если прикажет мне умереть — я лягу в могилу.

Я закрыл глаза. Впервые за много лет мне не снилась арена. Мне снились холодные руки на моем пылающем лбу и запах вишни.

Моя Хозяйка, моя тьма и мой свет.

Я буду жить, ради неё. И горе тому, кто попытается её отнять.

Прошел месяц с того дня, как я привезла «зверя» в свой дом. Тридцать дней, наполненных запахом лечебных трав, тихими стонами сквозь стиснутые зубы и моей собственной, растущей с каждым часом тревогой.

Соль Уджин менялся.

Пилюли Черного Дракона и мази из драконьей желчи, на которые я потратила половину своего личного состояния, сотворили чудо. Или, может быть, проклятие.

Его тело, еще недавно напоминавшее обтянутый кожей скелет, начало наливаться силой. Мышцы, раньше иссушенные голодом, теперь бугрились под тонкой тканью рубахи, кожа приобрела здоровый оттенок, хотя шрамы — белые, лиловые, багровые, никуда не делись. Они остались напоминанием о его прошлой жизни, которую невозможно стереть.