Я сидела рядом и не отворачивалась. Я держала его за голову, перебирая пальцами влажные от пота волосы.

— Смотри на меня, — шептала я, когда лекарь делал особенно глубокий надрез. — Не закрывай глаза, смотри на меня. Я здесь, всё скоро закончится.

Соль Уджин смотрел, его зрачки сузились до точек. Он цеплялся за мой взгляд, как утопающий за соломинку, в этом океане агонии я была единственным островком спокойствия.

— Готово, — выдохнул лекарь спустя час, вытирая окровавленные руки. — Я наложил швы. Теперь нужен покой и хорошее питание. И… дорогие лекарства.

Рю замялся.

— Госпожа, чтобы восстановить его, понадобятся пилюли из снежного лотоса и мазь из драконьей желчи. Это стоит целое состояние. Дешевле купить десяток новых рабов.

Я усмехнулась. Десяток рабов? Десяток таких рабов стоил бы империи.

— Выпиши рецепт, Рю, деньги не проблема.

Когда лекарь и слуги ушли, мы снова остались одни. Уджин лежал на животе, его спина была покрыта свежими бинтами. Он дышал тяжело, с хрипом.

Я встала, чтобы уйти, у меня кружилась голова от запаха крови, и мне нужно было на воздух.

— Почему… — его голос остановил меня у порога.

Я обернулась.

Соль Уджин повернул голову, глядя на меня одним глазом из-под упавших волос.

— Зачем… тратить… золото? — он с трудом подбирал слова. — Я… сломан.

Я вернулась к нему, присела на корточки рядом с его лицом.

— Ты думаешь, ты сломан, потому что тебя били? — спросила я тихо. — Потому что тебя унижали?

Я коснулась пальцем его лба, там, где под кожей билась жилка.

— Меч закаляют в огне. Сталь бьют молотом, чтобы она стала крепче. Тебя били всю жизнь, Уджин, но ты не сломался. Ты всё ещё жив и дышишь. Ты смотришь на меня.

Я приблизила своё лицо к его уху.

— Ты не мусор, Уджин. Ты — мой самый дорогой клинок. И я сделаю из тебя самое могущественное оружие. Но у меня есть одно условие.

Он замер, ожидая приказа. Убить кого-то? Украсть?

— Ты должен жить, — твердо сказала я. — Ты не имеешь права умереть без моего разрешения. Твоя жизнь принадлежит мне, помнишь? А я не люблю терять свои вещи. Так что живи. Ешь, спи, исцеляйся. Стань сильным, ради меня.

На секунду в комнате повисла тишина. В его глазах что-то дрогнуло, что-то похожее на влагу. Слезы? Нет, демоны не плачут. Но это было что-то, чего я не видела раньше.

Надежда?

— Живи… — эхом повторил он. — Ради… Хозяйки.

— Да, — я выпрямилась, разглаживая складки платья. — Отдыхай. Вечером я приду снова.

Я вышла на улицу, жадно вдыхая свежий воздух. Солнце стояло в зените. Мир продолжал жить своей обычной жизнью, птицы пели, слуги смеялись вдалеке.

Никто из них не знал, что только что в темном сарае, среди бинтов и запаха лекарств, был заключён договор, который изменит судьбу этого мира.

Я не просто спасла его. Я дала ему смысл. А существо, у которого есть смысл, способно перевернуть небеса и землю.

Я шла по садовой дорожке, и на моих губах играла улыбка. Но внутри, где-то глубоко в душе, шевельнулся холодный червячок сомнения.

Его взгляд… Когда он сказал «Ради Хозяйки». В нём было слишком много тьмы, и слишком много преданности.

Я просила верную собаку, но, кажется, я начинаю растить волка, который загрызёт любого, кто подойдет ко мне слишком близко. Включая меня саму, если я оступлюсь.

Но отступать было некуда.

POV: Соль Уджин

Мир всегда был красным.

Красным был песок на арене, когда солнце, палящее и беспощадное, выжигало глаза. Красной была пелена, застилающая взор, когда я вырывал кадык очередному противнику. Красным было небо над головой, когда я лежал в грязи, ожидая, что сердце наконец остановится.

Боль — это единственный язык, который я понимал. Она была моим отцом и моей матерью. Она учила меня: если болит — значит, ты жив, а если не болит — ты уже мертв.

Я открыл глаза.

Темнота. Не красная. Черная и густая, она пахла сушеными травами и старым деревом.

Где я?

Тело не слушалось, оно было чужим. Обычно я чувствовал каждый свой мускул, каждое натяжение сухожилий, готовый в любой момент сорваться с места и убить, но сейчас мое тело было ватным, тяжелым, словно налитым свинцом.

Я попытался пошевелить рукой. Острая вспышка боли пронзила плечо, но это была не та, привычная, рвущая боль. Это была тупая, ноющая пульсация. Я скосил глаза. Бинты, белые, чистые бинты.

Воспоминания нахлынули мутным потоком.

Клетка, галдеж толпы и смех. Я ждал конца, мечтал о нем. Я устал убивать, устал выживать. Я просто хотел, чтобы меня выбросили на свалку, где вороны доделают работу.

А потом появилась Она.

Женщина с глазами цвета замерзшего озера. Она не пахла страхом. От всех пахло: от надсмотрщиков — потом и дешевым табаком, от других рабов — мочой и ужасом, от аристократов — приторными духами, скрывающими гниль их тел.

От нее пахло холодом и чем-то сладковатым, как цветы вишни после дождя.

Она купила меня, десять золотых, огромная сумма за кусок мяса.

Я попытался сесть. Голова закружилась, к горлу подступила тошнота. Я зарычал, ненавидя эту слабость. Слабость — это смерть, на арене, если ты не можешь встать, тебя скармливают псам.

— Тихо, — раздалось в моей голове.

Это был не голос, а воспоминание. «Живи».

Зачем?

Я огляделся. Комната была маленькой, но сухой. Подо мной была циновка, а не голый камень, сверху — теплое одеяло. Я провел рукой по ткани. Шерсть, колючая, но греющая. В последний раз я спал под одеялом… никогда? Я не помнил. Память до арены была стерта, выжжена ударами плети.

Я услышал шаги за дверью.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Я сжался, подтянув ноги к груди, игнорируя боль в переломанных костях. Спина вжалась в стену — единственную защиту, которой можно доверять. Взгляд уперся в дверь.

Если войдут с оружием — я брошусь в ноги и перегрызу сухожилия, если с сетью — попытаюсь откатиться.

Дверь скрипнула.

На пороге никого не было, только рука, дрожащая рука слуги, поставила на пол деревянный поднос и тут же исчезла, захлопнув створку. Щелкнул засов.

Еда.

Желудок скрутило спазмом, я смотрел на глиняную миску, от которой шел пар.

Это ловушка.

Нас так учили. Морить голодом три дня, а потом поставить миску с мясом. Кто набрасывался первым — получал стрелу в шею. «Терпение — добродетель воина», — говорил старый мастер над рабами, прежде чем выколоть кому-нибудь глаз.

Я ждал. Минуту, десять, час.

Стрелы не было, никто не врывался. Запах еды становился невыносимым, он проникал в ноздри, дурманил разум, заставлял слюну течь.

Я подполз к подносу. Движения были скованными, похожими на движения краба. Я принюхался. Рис и овощи, никакого запаха яда, я не чувствовал ни запаха горького миндаля, ни металла.

Я схватил горсть риса рукой — пальцы не слушались, чтобы взять палочки, и запихнул в рот.

Горячо и вкусно.

Я ел быстро, давясь, почти не жуя. Глотал большими кусками, боясь, что сейчас дверь откроется и еду отберут. Это был инстинкт зверя: набить брюхо, пока есть возможность.

Когда миска опустела, я вылизал ее до блеска.

Сытость принесла странное чувство, сонливость. Раньше после еды нас гнали на тренировку. А здесь? Тишина.

Я отполз обратно в угол. Мое место, мое логово.

Закрыл глаза и снова увидел Её лицо.

Она мыла меня, сама. Её руки касались моей кожи. Почему она не брезговала? Я — грязь и скверна. Даже священники в храмах отворачивались, когда мимо проводили гладиаторов, боясь осквернить свой взор. А эта женщина, одетая в шелка, стоившие больше, чем моя жизнь, опустилась на колени в помои.

«Ты — мой меч».

Вот оно что.

Я понял.

Я — инструмент.

Это было знакомо. На арене я тоже был инструментом. Мечом, который развлекает толпу. Но там я был расходным инструментом, меня использовали, чтобы сломать о чужие щиты.