— Я могу дать ему отвар, чтобы сбить жар, и наложить мазь из лунной травы, — развел руками Рю. — Но яд… Яд должен выйти сам. Его тело борется, сейчас всё зависит от его воли к жизни. Если он сдастся — он умрет к рассвету.

— Он не сдастся, — жестко сказала я. — У него нет на это разрешения.

Лекарь сделал перевязку, оставил склянки с лекарствами и поспешил удалиться, боясь находиться рядом с «демоном» дольше необходимого. Слуги тоже исчезли, как тараканы.

Мы остались одни.

В комнате горела лишь одна масляная лампа, отбрасывая пляшущие тени на стены, расписанные горными пейзажами. Снаружи снова начал накрапывать дождь, тихо стуча по крыше.

Я подошла к кровати.

Уджин метался в бреду, его лицо исказилось от боли. Он стонал, сжимая простыни руками так, что дорогая ткань трещала.

— Холодно… — шептал он пересохшими губами. — Темно… нет… не закрывайте…

Я коснулась его лба, он был слишком горячим.

— Тише, — я смочила полотенце в тазу с холодной водой, настоянной на мяте, и положила ему на лоб. — Я здесь.

Он дернулся от прикосновения холода, но потом затих.

Я смотрела на него и чувствовала странную смесь вины и нежности. Я купила его как инструмент, использовала его как щит. И он сработал идеально. Он принял удар, предназначавшийся мне.

Но теперь, глядя на то, как он страдает, я не видела в нем Генерала-Демона. Я видела мужчину, который прошел через ад и все равно нашел в себе силы защищать кого-то.

— Воды… — прохрипел он.

Я взяла чашку, приподняла его тяжелую голову и поднесла к губам.

— Пей.

Он пил жадно, расплескивая воду по подбородку.

Вдруг его глаза открылись, но он не видел меня. Его взгляд был затуманен, зрачки расширены до предела. Он смотрел сквозь меня, в свои кошмары.

— Мама? — прошептал он.

Мое сердце пропустил удар. Мама. У чудовища была мама. Конечно, была. Все мы родом из детства, даже демоны.

— Мама… они идут… — его голос дрожал от детского, животного страха. — Спрячь меня… больно… не отдавай им…

Он схватил меня за руку. Его хватка была стальной, несмотря на слабость, он вцепился в мое запястье, как утопающий.

— Я не отдам тебя, — прошептал я, повинуясь порыву. — Никому.

— Темно… — продолжал он бредить. — Клетка… тесно…

Он начал биться на кровати, пытаясь вырваться из невидимых оков, рана на груди могла открыться.

— Уджин! Стой! — я прижала его плечи к матрасу. Это было все равно что пытаться удержать скалу, но он был слаб.

— Не запирайте! — закричал он вдруг громко и страшно. — Я буду хорошим! Я буду убивать! Только не темнота!

Слезы. Из его глаз, тех самых глаз, что недавно смотрели на смерть с равнодушием, текли слезы. Он плакал от страха перед одиночеством и тьмой.

Вот чего он боялся. Не боли, не смерти, а того, что его снова запрут в черном ящике и забудут.

Я поняла, что должна сделать.

Я забралась на кровать, прямо в обуви и грязном платье. Легла рядом с ним, поверх одеяла, и обняла его голову, прижимая к своей груди.

— Тише, — я начала гладить его по волосам, ритмично, успокаивающе. — Нет клетки, нет темноты. Посмотри, здесь свет. Здесь я.

Я начала напевать. Старую колыбельную, которую пела мне няня Чхве, когда я боялась грозы.

«Спи, мой тигр, на горе, Луна светит в серебре. Ветер злой ушел в леса, Закрывай, мой друг, глаза…»

Мой голос дрожал, но мелодия действовала. Он начал затихать, его дыхание выравнивалось. Соль Уджин уткнулся носом в складки моего платья, вдыхая мой запах. Запах сандала и дождя перебивал запах гари и крови.

— Хозяйка… — выдохнул он уже спокойнее. — Вы… теплая.

— Да, — прошептал я, гладя его напряженную спину. — Я теплая. И я никуда не уйду.

Всю ночь я пролежала так, в неудобной позе, обнимая будущего разрушителя миров. Моя рука затекла, спина болела, но я не смела пошевелиться. Каждый раз, когда я пыталась отодвинуться, он начинал скулить во сне и искать мою руку.

Это была странная, извращенная близость. Мы были связаны не любовью, а общей травмой. Он нуждался в хозяине, чтобы не чувствовать себя брошенным, а я нуждалась в защитнике, чтобы не чувствовать себя беззащитной.

Мы были двумя осколками, которые пытались составить целое.

Под утро, когда первые лучи солнца коснулись бумажных окон, жар начал спадать. Его кожа остыла, дыхание стало глубоким и ровным. Он уснул настоящим, исцеляющим сном.

Я осторожно высвободила руку и сползла с кровати, мое тело ломило от усталости.

Я подошла к зеркалу. На меня смотрело привидение: растрепанные волосы, круги под глазами, платье в пятнах крови. Но в моих глазах было что-то новое. Решимость.

Я спасла его, вытащила с того света. Теперь он принадлежит мне не по праву покупки, а по праву крови.

POV Соль Уджин

Мир горел. Не было ни неба, ни земли — только всепоглощающее, ревущее пламя. Огонь был везде. Он зарождался где-то глубоко внутри меня, лизал мои кости, выжигал вены, превращая кровь в кипящий свинец. Каждый вдох обжигал легкие, словно я глотал раскаленные угли.

Я падал в бездну, и дна у нее не было. Там, внизу, во мраке, меня уже ждали они. Бесформенные тени с жестокими лицами моих прошлых хозяев. «Ты — мусор», — смеялся один, лениво поигрывая невидимым хлыстом. «Ты — кусок мяса, годный лишь на убой», — скалился другой. «Ты — никто. Просто вещь», — шептал третий.

Они тянули ко мне пальцы, чтобы вцепиться в плечи и затащить обратно в клетку. В ту самую маленькую, проржавевшую железную коробку, где нельзя даже выпрямиться. Где воздух всегда спертый, где годами пахнет плесенью, собственными испражнениями, гниющей плотью и липким, животным отчаянием.

«Нет!» — хотел закричать я, отбиться, разорвать им глотки, но голоса не было. Тело оцепенело. Я был один, как и всегда. Абсолютно один в этой темноте, и никто никогда не придет на помощь. Псы подыхают в одиночестве.

И вдруг… прохлада. Что-то мягкое, невесомое и спасительно прохладное коснулось моего пылающего лба. Как первая зимняя снежинка, упавшая на раскаленную сталь. А затем я услышал голос. Не грубый лай команд, к которому я привык. Не визг обезумевшей от крови толпы на арене. А тихий, почти певучий голос, дрожащий от напряжения.

«Я не отдам тебя».

Кто это? Милосердный ангел смерти, спустившийся забрать меня? Сквозь смрад гари и ржавой крови пробился запах. Тонкий аромат цветов. Сладкая вишня и что-то неуловимо терпкое, благородное, дорогое. Этот запах, словно свежий ветер, разогнал удушливый дым в моем сознании. Тепло, кто-то осторожно обнял меня. Меня никогда в жизни не обнимали. К моему телу прикасались только для того, чтобы ударить, порезать или туго стянуть веревками. А это… это было как прикосновение тяжелого, мягкого одеяла в зимнюю стужу, только оно было живым.

Я услышал мерный стук сердца. Тук-тук-тук. Ровный, настойчивый, спокойный ритм. Я из последних сил уцепился за него, сосредоточился на каждом ударе. Этот звук стал моим единственным маяком в бушующем море огня. Боль начала нехотя отступать, пряча клыки, а липкий страх уходил. Рядом с этим живым теплом мертвые тени из прошлого больше не могли меня тронуть.

Я с трудом разлепил веки. Свет невыносимо резал отвыкшие от него зрачки. Я несколько раз моргнул, прогоняя мутную пелену. Надо мной был потолок. Идеально белый, ровный, чистый. Не сырой каменный свод подземелья и не гнилые доски сарая. Я лежал на чем-то невозможно мягком, пахло свежестью и травами.

Я попытался повернуть голову. Тело отозвалось вспышкой боли, шея затекла. Но я все же повернулся. И замер. Рядом, в резном кресле, спала Она, моя Хозяйка.

Она сидела, неудобно поджав под себя ноги, бессильно уронив голову на грудь. Её обычно безупречно уложенные волосы растрепались, темным шелком закрывая половину бледного лица. На её левой щеке остался четкий красный след от плотной ткани — она спала, прижавшись лицом к самому краю моей постели. Она была здесь. Хозяйка не ушла в свои безопасные покои. Она не бросила меня, истекающего кровью, умирать на грязном полу.