Я остановилась посреди комнаты, не обращая внимания на воду, пропитавшую мои носки.

— Вон, — бросила я через плечо слугам, толпившимся в дверях.

— Госпожа, это опасно…

— Вон! — мой голос эхом отразился от каменных стен. — И закройте дверь. Никто не войдет, пока я не позову.

Дверь закрылась, щелкнул засов. Мы остались одни. Я и будущий убийца моей страны.

Я медленно выдохнула, успокаивая бешеное сердцебиение. Страх был, животный, липкий страх. Он мог убить меня одним прыжком. Даже в кандалах, даже истощенный, он был быстрее и сильнее любого человека. Но я знала: если я покажу страх сейчас, я потеряю его навсегда.

Я сделала шаг вперед. Уджин напрягся, подняв осколок выше, его мышцы вздулись под грязной кожей.

— Брось это, — спокойно сказала я.

Он не шелохнулся.

Я сделала еще шаг, теперь нас разделяло всего три метра. Я видела, как дрожат его руки. Это была не слабость, а перенапряжение. Он ждал атаки, в его мире, если кто-то подходил так близко, следовал удар.

— Я сказала, брось, — я протянула руку ладонью вверх. Жест мира, жест, которого он, вероятно, никогда не видел. — Я не причиню тебе вреда, Соль Уджин.

При звуке своего имени он моргнул, замешательство на долю секунды сменило ярость.

— Ты грязный, — продолжила я обыденным тоном, словно говорила с капризным ребенком, а не психопатом. — От тебя воняет, как от помойной ямы, в моем доме так не ходят.

Я подошла к перевернутому ушату, подняла его и поставила под струю горячей воды, бьющей из бамбуковой трубы, вода зашумела, наполняя емкость.

Уджин следил за каждым моим движением, не сводя глаз, но осколок чуть опустился. Он не понимал, что происходит. Где хлыст? Где раскаленное железо? Почему эта женщина в дорогих шелках возится с водой?

Я закатала рукава ханбока выше локтей, обнажая бледные предплечья. Взяла кусок грубого мыла и чистую тряпку.

— Подойди, — приказала я. Не просила, приказала.

Он не двигался.

— Хорошо, — вздохнула я. — Если раб не идет к хозяйке…

Я взяла ушат с водой и подошла к нему сама, вторглась в его личное пространство, нарушив границу, за которой обычно следовала смерть. Я опустилась перед ним на колени, прямо в грязь на полу.

Теперь наши лица были на одном уровне.

Он замер, его дыхание сбилось. Соль Уджин был в таком шоке от моего поступка, что забыл ударить. Благородная леди на коленях перед рабом? В этом мире это было немыслимо и ломало все его представления о мироздании.

— Дай руку, — я протянула свою ладонь к его сжатому кулаку с осколком.

Он зарычал, дернувшись назад, вжимаясь в стену так, словно хотел пройти сквозь нее.

— Нет… — прохрипел он. Это было первое слово, которое я от него услышала. — Больно…

Мое сердце пропустил удар. «Больно». Не «убью», не «уйди». Он ожидал боли.

— Не будет больно, — твердо сказала я. — Смотри.

Я медленно, очень медленно накрыла его кулак своей ладонью. Моя кожа была мягкой и теплой, его — грубой, холодной и липкой от крови. Он вздрогнул всем телом, как от удара током.

Я мягко разжала его пальцы, осколок звякнул, упав на пол.

— Вот так, — прошептала я. — Хороший мальчик.

Я окунула тряпку в теплую воду, намылила ее и коснулась его руки. Он зажмурился, стиснув зубы, ожидая, что вода окажется кипятком или кислотой, но это была просто теплая вода.

Я начала смывать запекшуюся кровь с его запястий, там, где кандалы стерли кожу. Слой за слоем, грязь стекала на пол черными ручьями, под коркой грязи открывались старые шрамы.

Господи, сколько же их было…

Вся его рука была покрыта белыми полосами от порезов, круглыми ожогами от сигарет или углей, странными руническими клеймами, которые, вероятно, блокировали его магию. Я читала его историю на его коже. Здесь его резали ради забавы, а здесь его прижигали, чтобы проверить регенерацию, а вот здесь его кусали звери на арене.

Я чувствовала тошноту, но продолжала тереть. Методично и аккуратно.

— Это шрам от виверны? — спросила я тихо, проводя тряпкой по рваной отметине на предплечье. — А это… след от плети с крючьями.

Он открыл глаза, в них больше не было безумия. Было безмерное, ошеломляющее удивление. Соль Уджин смотрел на то, как мои чистые, ухоженные пальцы касаются его гниющей плоти, и не мог поверить своим глазам.

— Почему? — прохрипел он.

Я подняла на него взгляд.

— Потому что ты мой, — ответила я просто. — А я забочусь о своих вещах. Грязный меч ржавеет, а мне не нужен ржавый меч. Мне нужен клинок, который разрубит небеса.

Я видела, что он не понял метафору, но он понял интонацию. В моем голосе не было угрозы.

— Повернись спиной, — скомандовала я.

На этот раз он повиновался. Медленно, с опаской, Уджин повернулся ко мне спиной. То, что я увидела там, заставило меня прикусить губу, чтобы не вскрикнуть.

На его спине не было живого места, сплошное месиво из рубцов. Старые раны накладывались на новые, кожа напоминала кору старого, изуродованного дерева.

Я набрала побольше мыльной пены. Мои руки коснулись его широкой спины, он дернулся и издал тихий стон, выгнувшись дугой.

— Тихо, — я положила руку ему на затылок, пригибая голову вниз, властным жестом удерживая его на месте. — Терпи, сейчас будет щипать, но потом станет легче.

Я мыла его долго. Смывала годы унижений, годы рабства, годы боли. Вода в ушате стала черной, я меняла её трижды, каждый раз сама таская тяжелые ведра, не зовя слуг. Я хотела, чтобы он запомнил это, запомнил, что единственная рука в этом мире, которая принесла ему облегчение, а не боль — это моя рука.

Когда я закончила, он сидел, обхватив колени руками, мокрый, но чистый. Его черные волосы, теперь отмытые, спадали на плечи блестящими прядями, закрывая лицо.

Я взяла полотенце и накинула ему на голову, начав энергично растирать волосы.

— Теперь ты похож на человека, — сказала я, отступая на шаг и критически осматривая свою работу. — Почти.

Я достала баночку с лечебной мазью, запах ментола и целебных трав наполнил комнату.

— Это от ран, — я протянула ему банку. — Намажь там, где болит сильнее всего. Я не буду этого делать, до некоторых мест ты должен достать сам.

Соль Уджин неуверенно взял баночку, его движения были скованными, он вертел керамический сосуд в руках, не зная, как его открыть.

Я вздохнула, забрала банку, открыла крышку и вернула ему.

— Пальцем, на рану. Понял?

Он кивнул, первый осмысленный кивок. Уджин зачерпнул зеленую мазь и неуклюже мазнул по плечу.

Я встала. Мои ноги затекли, платье было безнадежно испорчено, но я чувствовала странное удовлетворение. Первый шаг сделан, монстр не убил меня, он позволил себя помыть.

— Одежда там, на скамье, — я указала на стопку чистых, простых одежд из серого хлопка. — Оденься, Пак отведет тебя в твою комнату, там есть еда. Ешь и спи. Завтра начнется твоя новая жизнь.

Я направилась к двери. Уже взявшись за ручку, я услышала тихий шорох позади и обернулась.

Соль Уджин стоял на коленях. Он не одевался, смотрел мне в спину тем странным, пронизывающим взглядом, от которого у меня мурашки бежали по коже.

— Хо…зяй…ка… — слово далось ему с трудом, словно он забыл человеческую речь.

Я кивнула, принимая этот титул.

— Спокойной ночи, Уджин.

Я вышла и закрыла за собой дверь, сползла по стене в коридоре, чувствуя, как дрожат колени. Адреналин отступал, оставляя после себя опустошение.

«Я сделала это», — подумала я, глядя на свои руки, перепачканные в чужой крови и грязи.

Я начала точить клинок, который должен защитить меня, но, боги, как же страшно держать его за лезвие.

За дверью было тихо. Зверь в своей новой, чистой клетке, вероятно, впервые за много лет спал без цепей. Но я знала, что настоящие цепи — те, что я начала ковать сегодня, будут куда прочнее железа. Цепи благодарности и зависимости.

Я улыбнулась в темноту коридора, улыбка получилась кривой и хищной.