Простая, убийственная логика Арены.

— Нет! — я ударила веером по сиденью. — Здесь не так! Здесь нельзя просто убивать людей! Ты должен терпеть! Ты должен ждать моего приказа!

— Я ждал, — возразил он спокойно. — Пока он говорил слова — я ждал. Когда он схватил — это нападение. Нападение — смерть.

Я закрыла глаза. Как объяснить волку, что овцу нельзя есть, даже если она блеет прямо в ухо?

— Ты напугал меня, — сказала я тихо. — Ты был… жутким.

Эти слова подействовали сильнее криков. Он напрягся, свет довольства погас в его глазах.

— Напугал… Хозяйку?

— Да. Я боялась тебя.

Уджин поник, его плечи опустились, он снова превратился в побитого пса.

— Я не хотел… пугать. Я хотел… защитить.

Он сполз с сиденья на пол кареты. Встать на колени в тесном пространстве было невозможно, поэтому он просто сел у моих ног, склонив голову мне на колени.

— Простите, — прошептал он в подол моего платья. — Я плохой меч. Я слишком острый.

Я посмотрела на его черный затылок. Моя рука сама собой легла на его волосы, они были мягкими, но под этой мягкостью скрывался череп убийцы.

Я должна была отругать его, должна была наказать, лишить ужина. Но вместо этого я начала гладить его по голове. Медленно и успокаивающе.

Потому что, несмотря на страх, в глубине души, в том темном уголке сердца, где жила моя обида на этот мир… я была довольна.

Чхве Минсу унижал меня, но никто за меня не заступился. Никто. Только этот раб. Он был единственным, кто готов был убить за меня. Не ради чести, не ради долга, а просто потому, что кто-то посмел коснуться меня.

Это было пьянящее чувство. Чувство абсолютной власти.

— Ты не плохой меч, Уджин, — прошептала я, перебирая его волосы. — Ты просто… дикий.

Он вздохнул, прижимаясь щекой к моему колену.

— Приручите меня, — попросил он. — Сделайте так, чтобы я не пугал. Держите поводок крепче.

— Я буду держать, — пообещала я.

Карета въехала в ворота поместья. Слухи поползут уже завтра. «Бешеный пес семьи Ён». «Монстр леди Боры». Пусть говорят, пусть боятся.

Сегодня я поняла одно: я больше не жертва, у меня есть зверь. И пока моя рука лежит на его голове, этот мир принадлежит мне.

Но когда мы выходили из кареты, я заметила кровь на его манжете, не его кровь. И я знала: это только первая капля, скоро будет ливень.

— Иди спать, — сказала я ему у входа во флигель.

Уджин задержался, посмотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом.

— Рука того человека… хрустнула громко, — сказал он задумчиво. — Вам… понравился этот звук?

Я замерла. Понравился ли мне звук ломающейся кости моего обидчика? Я вспомнила лицо Минсу, искаженное болью, вспомнила страх в его глазах.

— Спокойной ночи, Уджин, — не ответила я.

Но мужчина услышал ответ в моем молчании. Он улыбнулся — чуть заметно, уголками губ, и скрылся в темноте.

Он знал. Мы оба были монстрами. Просто я носила маску из шелка, а он — из шрамов.

Слухи в столице распространяются быстрее, чем чума в портовых трущобах, просачиваясь сквозь бумажные стены и оседая ядом на языках торговцев.

Уже на следующее утро после инцидента на улице Чонно мое имя обсуждали в каждой чайной. «Бешеная сука из рода Ён», «Хозяйка чудовища», «Кровавая дева». Шептались, что я околдовала дикого зверя черной магией, поила его своей кровью при луне. Говорили, что я натравила своего цепного пса на благородного наследника Чхве просто потому, что мне не понравился оттенок шелка на его халате, и теперь его лицо навсегда изуродовано.

Семья Чхве требовала крови — громко, настойчиво, обивая пороги императорского дворца. Мой отец, мудрый и всегда осторожный советник, способный погасить любую искру до пожара, как назло застрял в южных провинциях из-за внезапного «размытия дорог». Я ни на секунду не сомневалась, что горные тракты размыло не без щедрой помощи магов клана Чхве. Мы остались совершенно одни. Я, жалкая горстка перепуганных слуг, которые разбегались при каждом шорохе, и Он.

Наше поместье превратилось в осажденную крепость. Тишина, повисшая над внутренними дворами, была густой и удушливой.

Я строго-настрого запретила Уджину покидать пределы внутреннего двора. Мужчина принял этот приказ с тем же пугающим, абсолютно нечеловеческим спокойствием, с каким ломал кости людям Чхве на улице. Он не спорил, просто сел на деревянную веранду моего павильона, скрестив длинные ноги, достал брусок и начал точить свой тяжелый меч.

Шкряб. Шкряб. Шкряб.

Этот тягучий звук стал новым ритмом моей жизни. Монотонный, гипнотический, сводящий с ума скрежет шершавого точильного камня о холодную сталь эхом разносился по опустевшему саду.

— Перестань, — не выдержала я на третий день. Отложив вышивку в сторону, я сжала дрожащие пальцы, нервы были натянуты до предела, казалось, еще один звук стали по камню — и я закричу. — Меч и так острый, ты сотрешь его лезвие в пыль.

Соль Уджин замер, он медленно поднял длинный клинок к небу, проверяя кромку на свет угасающего солнца. На идеально полированной стали, словно в зеркале, отразился его глаз — темный, бездонный, не выражающий ни единой эмоции.

— Он должен петь, — тихо, почти бархатно сказал он, не отрывая взгляда от оружия. — Когда он войдет в плоть, он не должен встретить ни малейшего сопротивления. Кость должна поддаваться как вода. Иначе… выйдет грязно, а я не люблю грязь.

— Ты не собираешься никого убивать, — твердо сказала я, хотя внутри всё болезненно сжалось от одной мысли о грядущем. — Мы просто ждем отца. Он вернется и уладит конфликт деньгами, связями и своим влиянием, как и всегда.

Уджин наконец-то посмотрел на меня, в его темном взгляде читалось откровенное снисхождение. Именно так умудренный опытом взрослый смотрит на наивного ребенка, который всё еще верит, что монстры под кроватью существуют.

— Они придут, Хозяйка, — просто и обыденно сказал он, опуская меч на колени. Его ноздри едва заметно дрогнули, втягивая вечерний воздух. — Воздух уже пахнет железом.

Я хотела резко возразить, назвать его обезумевшим параноиком, приказать замолчать, но промолчала. Потому что я тоже это чувствовала. Ту самую тяжесть в воздухе, которая всегда бывает перед разрушительной грозой.

Гроза разразилась глубокой ночью.

Это был не обычный дождь, а настоящий гнев небес, небесный потоп. Ледяная вода низвергалась с абсолютно черного неба сплошной, непроницаемой стеной. Она с яростью била по черепице, превращая дворы в бурлящие реки и надежно заглушая абсолютно все звуки: завывание ветра, скулеж дворовых собак, предательский скрип старых половиц. Идеальная ночь для тех, кто не хочет быть ни увиденным, ни услышанным.

Я не могла уснуть. Сидела в своей спальне, закутавшись в одеяло, при тусклом свете единственной догорающей свечи, в десятый раз перечитывая старые отцовские трактаты о военной стратегии. Буквы плясали перед уставшими глазами, не складываясь в осмысленные слова.

Вдруг пламя свечи дрогнуло.

Не от сквозняка — все окна в моей комнате были закрыты и запечатаны плотной бумагой. Пламя дрогнуло от резкого изменения давления воздуха. Кто-то только что открыл тяжелую раздвижную дверь в самом дальнем конце коридора.

Я инстинктивно затаила дыхание, боясь даже моргнуть.

Тишина. Только шум дождя по мокрой черепице.

«Может, это старик Пак проверяет замки?» — попыталась успокоить я себя. — «Или госпожа Чхве пошла на кухню?»

Но сердце в груди колотилось как сумасшедшее. Я медленно встала, бесшумно накинув на плечи плотный шелковый халат. Рука сама потянулась к маленькому кинжалу в богато украшенных ножнах, который с того злополучного дня на улице Чонно я теперь всегда хранила под подушкой.

Вжих.

Едва слышный, короткий свист. Звук рассекаемого воздуха, а затем — тяжелый, влажный и глухой удар чего-то мягкого о деревянный пол коридора.