— Нет, что вы! — упёрлась Евгеша в неё возражающим взглядом, — Сашка, он хороший.

— Спужалась? — нахмурилась Груня, — Влюбилась, поди?

Женя хмыкнула:

— Это уже не имеет значения. Если придёт, вы скажите ему… Нет! Я оставлю письмо. Передайте. И больше ни слова.

— Ох, Женечка! Что-то мне всё это очень не нравится. Я же вижу, темнишь! А чего темнить-то? Тёть Груня, она разве плохого посоветует? Она разве скажет кому? Я ж — кремень!

Женя окинула взглядом старушку. Хотя, и старушкой её было трудно назвать. Скорее, преклонного возраста женщина. Круглая, милая, как пирожок.

«Ведь и правда, не скажет. Смолчит. Вон, молчала, когда Озеров маму искал. Ни словечком ему не обмолвилась». Ей так захотелось признаться во всём! Рассказать про них с Сашкой. Но… Момент был упущен. Раздался настойчивый стук. И тёть Груня пошла открывать.

Спустя пару минут в Женину комнату резко, без стука, вошёл… её папа. Точнее, она его папой, увы, не считала! И даже в мыслях не могла назвать так. Отец у неё был один и он умер. И мать умерла. Но какую «свинью» подложила своей младшей дочери…

— Так, писака! А ну-ка выметайся отсюдова! Я тебя у гости к себе не звала! — вслед за ним появилась тёть Груша. Грозно глядя, она указала на дверь.

— Груня, я не к тебе пришёл, а к Евгении, — отозвался папаша.

— Женя, ты ентого фраера видеть хотела? — тёть Груня взглянула на Женю.

Та молча стояла, прервав свои сборы. На кровати лежал чемодан.

— Что вам нужно? — с трудом смогла выдавить.

Он поглядел на хозяйку:

— Я бы хотел объясниться. Один на один.

— Ох! — та рассмеялась и вытерла руки о фартук, — Вот как Женя скажет, так и будеть, а ты мне тут не указ!

Женя вздохнула:

— Тёть Грунь, — попросила, кивнув.

— Если чё, я у палисаднике, — объявила та. И неохотно оставила их, глядя на гостя с большим снисхождением. Хотя и была на полторы головы его ниже.

Озеров так и стоял у двери. Словно ждал приглашения. Стоило Груне уйти, как тишина, что повисла меж ними, начала безуспешно давить.

— Вы что-то забыли сказать? — уточнила она.

— Уезжаешь? — ответил он вопросом на вопрос.

Женя молча кивнула.

— Ну, что ж, — он вздохнул, — Я примерно так и представлял себе наше знакомство. Когда прочитал то письмо, долго думал. Говорить, или нет. Лучше бы сжёг его, правда?

Женя молчала, не в силах сказать что-нибудь. Да и что говорить? Если всё уже сказано.

— Жень, ты должна знать ещё кое-что, — выдал он с таким видом, как будто хранимая тайна являлась важнее той, что изложена в маминой старой записке.

— Неужели? — язвительно фыркнула Женя, — Я не все ваши грязные тайны узнала? Есть и ещё кое-что?

Он стыдливо нахмурился:

— Это касается Саши.

Она прекратила рассовывать платья, застыла над сумкой. Наверное, Сашка сказал ему правду, хотел получить одобрение. А в итоге узнал, что они с Женей — брат и сестра?

— Понимаешь, — тяжело, словно буксуя, произнёс Озеров, снял очки и потёр переносицу, — Мы с моей женой Лидией не имели детей.

Женя нахмурилась:

— В смысле?

Какая ещё правда ждёт её в этом краю? Чей же он сын? Хотя… Чей бы он ни был, он — Озеров. И какая разница, кто его мать?

— Сашка приёмный, — ответил писатель, и сел на тахту.

Женя тоже присела на краешек собственной мягкой постели. Где спала и мечтала о том, как увидится с Сашкой. Как он обнимет её, приголубит, прошепчет, как сильно скучал…

— Мы не могли родить, Лида сильно переживала. Говорила, что я не обязан быть с ней. Что это неправильно! Что мне нужны дети. А я, — Озеров, глядя в пространство, повёл головой, — Я просто хотел быть с любимой женщиной, заниматься любимым делом. Есть ли разница в том, народишь ты кого-нибудь в этот свет, или нет? Я рожал книги, можно так сказать. А однажды…

Он шумно вдохнул:

— Как-то раз побывал в детском доме. В рамках благотворительной акции, которую устроил издатель. Мы читали им детские книги. Я не пишу детских сказок, увы! Но для такого случая заготовил рассказик, в ролях. В общем… Там я увидел его.

— Кого? Сашку? — спросила Женюша, пытаясь представить себе, в каком возрасте был её первый мужчина, когда его встретил отец.

Озеров закрыл глаза, словно хотел вызвать в памяти миг первой встречи:

— Он был двухлеткой. Мало́й, от горшка два вершка. А уже любопытный! Спросил меня: «Дядя, ты кто?». А я говорю: «Я — писатель». А он мне: «А я — Саса». Саша, то бишь! Ну, я и пропал. Подумал тогда — это знак, не иначе. Влюбился в мальчонку, вернулся, игрушек ему накупил, книжек всяких.

Женя смахнула слезу со щеки:

— А он знает об этом? Что он не ваш, а приёмный?

Озеров хмыкнул:

— Не знает. Он маленьким был. Говорят, дети помнят с трёх лет себя, минимум. Его первым воспоминанием было то, как мы вместе ходили на пляж. И мама учила его плавать.

Озарение было внезапным. Женя робко ответила:

— З-начит…

— Значит, вы с ним не брат и сестра, — завершил её фразу отец.

«Значит, знает… о нас», — со смущением думала Женя. Но это уже не имело значения! «Значит, мы с ним не брат и сестра», — вот что за мысль проступала на фоне всего. Билась пульсом в груди. Избавляла от прочих…

— Ты прости меня, Женечка, — сказал с грустью Озеров, — Мы с твоей мамой натворили делов. Только себя не вини, и его! Моего лоботряса. Вы достойны быть счастливыми. Если не вместе, то порознь. Это уж тебе решать. Только знай, что мой Сашка влюблён, как мальчишка. Все уши мне прожужжал про тебя.

На сердце у Жени было и больно и тепло одновременно. Так бывает, когда анальгетик, начав проявлять своё действие, подавляет болезненный спазм. Боль проходит, но медленно. Оставляя внутри ощущение неги.

— Женечка, я тут принёс кое-что. Вот, — вынул Озеров книгу, — Помнишь, ты как-то спросила меня, с какой книги лучше начать знакомиться с моим творчеством? Так вот. Лучше с этой.

На столе рядом с Женей легла небольшая книжечка в мягком переплёте. Её она видела там, в его доме. И название было знакомым. «Шрам в форме сердца», — гласило оно.

— Ну, я пойду тогда. У меня ещё встреча с читателями. А ты… Напиши ему, да?

Озеров встал, скрипнув старой тахтой. И неловко попятился. Женя не стала смотреть ему вслед. Она взяла книгу. Открыла обложку. Под ней, кроме автора, года и дубля названия, было написано мелким курсивом:

«Посвящается Александре. Шрам в форме сердца, оставленный ею, болит».

К этому дню Эльвира готовилась особенно тщательно. Закупила продуктов, приготовила ужин сама. Всё, как было у них вместе с Эдиком. Муж всегда пропадал на работе. Он был — большой бизнесмен! Но раз в месяц, как минимум, они устраивали совместные ужины дома, или ходили вдвоём в ресторан. Если дома, то Эльвира, надев на себя фартук, и ничего кроме, притворялась «отчаянной домохозяйкой». А после смотрела, как муж поглощает еду и блаженно стонет:

— Мммм, — восхищался он всем, даже огурцом, который Эльвира порезала.

— Ты мне льстишь, Эдичка, — садилась она к нему на колени, вместо десерта, всегда предлагая себя…

Их познакомил отец Эльвиры. Очевидно, хотел передать дочь «в хорошие руки»? Сам он вскоре скончался от рака. А мама была абсолютно не приспособлена к жизни. Да и денег у них не хватило бы даже на то, чтобы сделать поминки. Отец был банкротом, когда умирал! Об этом сказал им обеим нотариус. В связи с чем жизнь Эльвиры была решена.

Эля пошла замуж за Эдуарда, который был лишь немного помладше отца. И являлся его конкурентом, купившим компанию вместе с долгами. Купившим, в придачу, и дочь! А точнее, её он получил в нагрузку к бизнесу. Но никогда не роптал.

— Моя награда, — так он её называл. И, понимая, что разница в возрасте очень большая, давал Эле всё, о чём она даже мечтать не могла.

На карточке Эли всегда были деньги, правда отчётность по ним отправлялась к нему на баланс. Шкаф её, полный нарядов, содержал в себе исключительно бренды. Правда, надевала она эти платья, выходя с мужем в свет. Её машина всегда вызывала волну завистливых взглядов. И даже подруги, коими были жены друзей её мужа, вздыхали завистливо: