«Может быть, Сашка признался, что мы с ним встречаемся», — подумала Женя. Ей почему-то хотелось, чтобы они посидели втроём, пообщались. Но эти двое в упор не хотели общаться друг с другом! И ей приходилось вести разговоры с одним за столом и за книгой, а с другим... А с другим они делали много чего, и помимо бесед.

В этот раз Озеров встретил её при параде. Несмотря на жару, был в рубашке и в галстуке. На столе стоял торт и сервизные чашки, которые явно имели особый подтекст.

— Женечка, присаживайтесь! — он до сих пор обращался на «вы». Но Жене было ничуть не обидно. Такая манера даже льстила ей.

— А Саши не будет? — оглядела она стол, в поисках третьей чашки.

— А..., - замешкался Озеров, — Нет! Понимаете, Женечка, мне необходимо обсудить с вами одну очень важную вещь.

«Неужели, про Сашку расскажет какую-то гадость?», — подумала Женя испуганно. Вдруг, у того есть невеста? А сейчас она просто уехала. Или какая-то из местных девиц залетела от Сашки и теперь тот обязан жениться на ней?

Озеров сел. Долгий выдох давал осознать, что озвучить ему предстоит нечто крайне серьёзное.

— Евгений, прошу, не томите! — сказала она, — Это касается Саши?

— А... Нет! — Озеров быстро протёр окуляры и водрузил их на нос, — Точнее, в какой-то степени это касается и его тоже. Я же надеюсь, вы не...

— Мы не..., - повторила она окончание фразы. Каким оно было, ни Женя, ни он не решились узнать.

— В общем и целом, я всё-таки верю, что в жизни ничего не происходит случайно. Есть теория, что всё, что с нами случается, предопределено, — он поднялся, из ящика вынул конвертик. Тот самый, что Женя ему привезла. Только теперь край его был надорван. Причём, так надорван, как будто сделавший это испытывал непреодолимое желание скорее прочитать.

— Вы читали его? — посмотрела Женюша на белый конвертик, который лёг между ними на стол.

— Да, я читал, — обречённость, сквозившая в голосе тёзки, её напрягла.

— Что... в нём? — спросила она.

— Вам лучше самой прочитать, — он ответил, не глядя. Как будто стыдился смотреть на неё.

— Вы хотите, чтобы я прочитала его? — уточнила Евгеша.

— Да, хочу, — твёрдо ответил Евгений.

И Женя взяла...

В письме мамин почерк был ровным и гладким. Писала она его раньше. Скорее всего, письмо долго лежало в конверте, но так и не было ею отправлено. А между тем, адресат сидел напротив и почти не дышал. Женя сделала вдох, задержала дыхание...

«Здравствуй, Женечка!», — прочитала она. И в первый момент показалось, что мать обращается к ней.

«Я надеюсь, ты помнишь меня. Я надеюсь... О, Господи, Жень! Я так хочу верить, что сердце твоё не остыло. Знаешь, я не читаю твоих книг. С тех пор ни одной не прочла. Мой муж... Нет! Сейчас не о нём. Я влюбилась в тебя. Потеряла голову. Я ведь даже хотела уйти от него. Но... Это невозможно. У нас уже двое детей. А скоро появится третий. Жень, я пока не уверена. Но, скорее всего это так. Этот ребёнок, он твой, а не мужа. И если родится, то я назову его Женей. Или её.

Я не знаю, смогу ли я сказать это вслух. Никому, никогда. И даже тебе не скажу. Ведь ты снова начнёшь требовать, чтобы я уходила от мужа. А я не смогу его бросить! Ни он, ни мои девочки, не заслужили такого. А ты? Ведь ты справишься. У тебя есть твои книги. И одна из фанаток, наверняка, захочет остаться с кумиром. Когда я думаю об этом, то жутко ревную тебя! Ах, если бы ты знал, как мне больно! Я хотела избавиться от ребёнка. Хотела, но не смогла. Ведь эта частица тебя, твоего мимолётного чувства, теперь будет вечно со мной. И я ни о чём не жалею.

Твоя Александра».

Она прекратила читать, руки её опустились на стол, письмо неподвижно лежало, изливая хранимую правду на весь белый свет.

— Как это? — наконец-то смогла она выдавить.

Озеров тихо сглотнул:

— Наверное, я должен тебе кое-что рассказать, — перешёл он на «ты», — Это было давно. Нам с твоей матерью было за тридцать. Мы были молоды, в самом соку! А она была очень красивой. В тот год она приехала сюда с дочерьми. Как я понял, сбежала от мужа. Потом оказалось, что не навсегда. А тогда... Я влюбился в неё, как мальчишка! Я пропал. Я уже был довольно успешным писателем. Правда, не так знаменит, как сейчас. Но тогда я, пожалуй, и начал писать. И большая часть моих книг родилась в то далёкое лето.

— У вас была связь с моей мамой? — отважилась Женя сказать это вслух.

Озеров молча кивнул.

— И... что потом? — прошептала она.

— А потом, — грустно выдохнул он, — А потом твоя мама уехала. Не оставив мне ни малейшей надежды её отыскать. Я терроризировал Груню, у которой они жили. У которой и ты обитаешь сейчас. Но та молчала, как партизан: «Не знаю, и всё»! Я поверил. Не знает. А теперь понимаю, что зря. Хотя...

Он снял очки и потёр переносицу:

— Твоя мать не ушла бы от мужа ко мне. Даже зная, что...

Поток недосказанных фраз оборвался.

— Зная что? — надавила она.

Озеров хмыкнул, зажмурился. Казалось, он вот-вот заплачет:

— Даже зная, что ты — моя дочь.

Женя вскочила так резко, что стул опрокинулся. От боли хотелось кричать!

— Это не правда! — замотала она головой.

— Увы, — отозвался он глухо, продолжая сидеть за столом и смотреть на письмо. Будто в нём видел то, чего Женя не видела.

— Нет, — зашептала она, — Нет, нет, нет!

Этот шепот, и боль, что она ощущала, были вовсе не потому, что спустя много лет некто маминым почерком высказал правду. Будь это кто угодно другой, но не Озеров, Женя стерпела бы. Перенесла! Вот только... Сашка.

«Женечка», — слышался голос, который шептал ей на ушко слова о любви. И любил и заботливо нежил в объятиях.

«Мы же делали это. А он... Он мой брат?», — в эту правду нельзя было верить. И Женя не верила. Продолжая мотать головой, она пятилась. Пока не наткнулась на стену. Затем... побежала.

— Евгения! Женя! — кричал ей вслед Озеров. Папа. Отец.

Никогда. Никогда она больше не переступит порог его дома.

«О, мама! Да как ты могла?», — восклицала она в адрес той, кто уже не ответит.

В тот же день она поменяла билеты. Обратный взяла на «сегодняшний день». Возвращаться назад предстояло в сидячем вагоне, иначе никак.

— Повезло, — сообщила кассирша, — Буквально последний билет ухватили! Сейчас же горячая пора. Правда, все едут на курорт, а не с курорта.

— Спасибо, — ответила Женя, стараясь не плакать. Стараясь представить себе, как вернётся домой. Как вернётся…

Труднее всего было с Сашкой. Сказать ему правду нельзя. А врать не хотелось…

«Женёк, ну ты где? Поедем закат караулить?», — писал он, и сердце рвалось.

«Заболела, прости! Эти дни», — написала Женюша.

«Ну, и что? Я ж тебя не купаться зову. Можешь просто лежать рядом, я тебя пожалею, поглажу».

Она не могла выносить эту боль. Не могла и представить себе, что влюбилась в него. А он — брат, по отцу. Для чего же судьба их свела? Чтобы сделать им больно, обоим? Чтобы навсегда отвратить друг от друга. Ведь он не простит! Не простит этот скорый отъезд, не забудет. Напротив! Какое-то время он будет звонить, и писать, будет пытаться узнать её адрес у тёть Груни. А та по велению Женьки не скажет. А он… Он её проклянёт. И вся любовь, вся нежность его, обратится в незримую злобу.

— Да чего ж так скоро-то, Женечка? — сокрушалась тёть Груня.

Она и представить себе не могла, что могло быть причиной отъезда. Ведь до конца лета ещё, как до неба. А Женька сказала, что останется здесь до конца…

— Так надо, тёть Грунь! Не спрашивайте, пожалуйста, меня ни о чём, — попросила Женюша.

Но хозяйка прекрасного дома, в котором ей было так вкусно, уютно, тепло, покивала. А затем стала вновь вопрошать:

— Что ли дома чего? Заболел хто?

— Нет, — покачала она головой.

Тёть Груня всплеснула руками:

— Поди, обидел кто? Тот парень, который тебя провожал? Обидел? Скажи мне всё, как на духу! Небось, снасильничал, да? Вот, скотиняка такая!