— Я вас вижу! — сказал он восторженно, впился глазами.

Эльвира сцепила халат на груди.

— Хорошо. Вино будешь? — спросила.

— Я... Н-нет, — он качнул головой, вдохновлённо следя за ней взглядом. За тем, как она потянулась к столу, налила. Как рукой обхватила бокал, поднесла его к ротику.

Он сглотнул, будто сам приложился к вину.

— Тебе есть восемнадцать? — спросила Эльвира. В свете лампы она была больше похожа на ведьму. Такую, которой охота продать свою душу, отдать свою кровь. Сделать всё, что попросит...

— Мне вообще-то уже двадцать два, — выдал Павлик.

— Ууу! — протянула она, — Взрослый мальчик.

— Я не мальчик уже, — сказал он. И подумал, как странно звучит.

— Даже так? — отозвалась Эльвира.

Её пышные волосы делали образ таким недоступным. Как будто в рекламе шампуня. Как его там? Тимотей?

Чтобы не пялиться, он посмотрел на картину напротив. На ней была зебра. В цвет общей палитры гостиной. А на полу, словно шкура, лежал чёрно-белый ворсистый ковёр.

— К-расивая картина, — произнёс, запинаясь.

— Дарю! Забирай, — улыбнулась Эльвира, — И вот это дарю, — указала на пуф, на торшер, — И вот это, вот это, вот это. И вообще, забирай всё, что хочешь! Мне всё это не нужно уже.

— Почему? — уточнил он с испугом.

Он отпила из бокала:

— Потому, что я скоро умру.

— Как? Почему? Вы болеете чем-то? — стал он сыпать вопросами. Может быть, пьёт неспроста?

Эльвира упала на пышную массу подушек. Сказала со вздохом:

— У меня душа болит!

— Аааа, — успокоился Павлик, — Ну, да. От этого не умирают.

— А жаль, — печально ответила Эля. И, протянув ноги так, что до Павла осталось всего-ничего, предложила, — А трахни меня?

— Ч-то? — он теперь видел всё. В лёгкой дымке, как будто очкарик, который оставил дома очки. Но всё-таки, видел!

И босые ступни, колени и бёдра. И полы халата, которые Эля уже не пыталась сомкнуть. И грудь в тёмном кружеве, белую кожу. И взгляд, что пытался проткнуть...

— Ну, трахни! Ну, что тебе жалко? — спросила она таким тоном. Как ребёнок клянчит вкусняшку у взрослых. Вот только взрослой была здесь она! А он был игрушкой в её искушённых руках.

— Я... н-не могу... так, — он так вжался в лутку дивана, что та затрещала под ним.

— Как? — озадачилась Эля.

— Ну... вы пьяная, — он покосился на бутыль, что стояла на столике. Любопытно, какая по счёту?

— Да ладно тебе! — усмехнулась она, — Другой бы на твоём месте уже давно...

«Вот это уж точно», — подумалось Павлику. Он, стиснув зубы, сидел, ощущая, как слабость мешает подняться. Как будто одним своим взглядом, присутствием рядом, она опьяняла его...

— Я не нравлюсь тебе? — ткнула ножкой.

Он дёрнулся:

— Нравитесь. Очень! Вы просто... богиня. Но я н-не могу.

— Не могу, не могу. Вот заладил! — обиделась Эля. Поджала колени. И вдруг... развела.

Он старался смотреть на картину, на зебру. Но голос велел:

— Повернись.

Сквозь завесу опущенных век Павлик видел её миниатюрные ступни. Закинутый кверху халат открывал прелесть женственных форм. Лишь только увидев, как Эля ласкает себя сквозь одежду, он уже не сумел отвести жадных глаз от неё. И смотрел, и смотрел, и пылал изнутри, ощущая, как член наливается кровью.

Когда она вскрикнула, выгнулась вся, будто кошка... Он тоже откинулась на спину, и застонал. Кончил стыдно! В штаны. Но насколько же этот оргазм был желанным. Самый лучший оргазм в его жизни. Хотя он ни разу её не коснулся, лишь только смотрел...

Когда он опять задышал равномерно, то Эля лежала на мягких диванных подушках. Спала.

— Эльвира? — шепнул осторожно. И не услышав ответа, накрыл её пледом, который нашёл в уголке.

«Моя куколка Эля», — подумал он, взяв телефон со стола. Сделал фото на память. Для того чтобы знать, что ему не приснилось. Для того чтобы дома смотреть на неё самому.

В сон Эльвиры вторгся странный, съестной, до боли знакомый вкус завтрака. Вкус счастья, спокойных ночей. Когда поутру, домработница Люба варила им кашу, или делала яйца, как любит Эльвира. Чтобы желточек был всмятку, а белок уже закрепился и не «елозил» под вилкой. Тогда Эля была молода и капризна, и вечно всем недовольна! Знать бы ей, что те годы станут лучшими в жизни.

Она, приоткрыв один глаз, потянулась. После вчерашнего тело её чуть знобило. Ещё бы, выпить почти две бутылки вина, с промежутком в несколько часов и почти без закуски. Сильна́, ничего не сказать!

Эльвира со стоном привстала, зевнула. Откуда здесь запах яичницы? Наверняка, это сон? Столовая была за стеной, их с гостиной разделяла перегородка. Букет стоял всё там же, на низком столе и поражал красотой.

«Эх, Эдичка, Эдичка», — вздохнула Эльвира, припомнив записку. Муж словно держал её этим, не давал сделать шаг. Дозволяя потешить своё самолюбие редкими «случками», но не для души, а скорее, для тела. Всегда, находясь с кем-то здесь, в стенах дома, Эля пыталась не думать, что чувствует взгляд Эдуарда. Его неустанную слежку за ней. Как будто его дух сидел на диване! Как будто незримая тень продвигалась по стенам, скользила по полу и молча смотрела на всё с высоты.

— Тебя больше нет! Мёртвому не изменяют! — ругалась Эльвира на мужа, проводив поутру очередного любовника. Потому она стала встречаться в отелях. Но папарацци, недремлющим оком своих фотокамер ловили момент. И фотографии Эли с заголовками, вроде «Бывшая звезда Эльвира Купцова пошла по наклонной...», — появлялись повсюду.

Сейчас, вероятно, про неё уже все позабыли. Но Эля утратила вкус, потеряла желание жить полной жизнью. И давно никого не ждала...

Пройдя ещё пару шагов, она замерла в изумлении. Возле плиты пританцовывал с деревянной лопаткой в руках, тот самый вчерашний курьер. Теперь он был топлесс, в наушниках и потому не услышал её появления. Эля ждала и смотрела с глухой немотой на того, кто стоял у плиты. Кого она, в принципе, в дом не впускала! Кто вошёл по наитию, сам.

Парень был крепкий, высокий. Причёска торчком. И моднявые, низкие джинсы. Она кашлянула в момент, когда он обернулся. И... чуть не выронил сковороду!

— А... Простите! Вы встали? Я... Я тут решил... Решил приготовить вам завтрак. Нашёл в холодильнике яйца, и..., - почесал он лопаткой макушку. Поздно вспомнил о том, что лопатка в яйце. Бросил её на столешницу, принялся вытирать волосню от яиц.

Эля, смеясь, прикусила губу. Запахнула халатик, поправила волосы:

— Ну, я тогда в ванную, и будем пробовать твой завтрак.

— Правда? — оскалился он дружелюбно. Словно боялся, что она его выгонит прочь.

Ванна должна была стать усыпальницей. Там до сих пор оставалась вода. Слегка розоватая от вина и от крови, которую Эля успела пустить. Лезвие лежало там же, на бортике. В розовой лужице. Эля потрогала руку. Болит! Она умылась, лентой собрала кудрявые волосы. Сделала вдох и отправилась вниз. Созерцать приготовленный им натюрморт.

На столе возлежали багеты, в маслёнке — кусочек топлёного масла. В пиале — варенье. Он даже посыпал яичницу Эли укропом, который на дверце нашёл. От умиления та чуть не плакала:

— Вот это да! Даже есть жалковато.

Когда Эля села, он тут же увидел припухшую ранку на левой руке:

— У вас есть антисептик?

— Дай-ка подумать, — сказала она, — Там, в верхнем ящичке, водка стоит. Сгодится?

Он нашёл верхний ящичек. Вынул остатки спиртного. Эля велела ему достать ватку. Он делал всё так, будто ему предстоит оперировать, а не обработать царапину йодом.

— О! Йод! — обрадованный этой находкой в аптечке Эльвиры, он сделал попытку намазать «больную мозоль».

— Ай! Щиплется! Дуй! — застонала она, топоча.

Он дул, набирая в грудь воздуха. Долго, старательно, пока йод не высох, и не перестало щипать. Эльвира смотрела на волосы парня, в которых осталось яйцо. Она потянулась рукой, убрала его белый кусочек. Он дёрнулся.