— Ч-то? — посмотрел на неё.

«Надо же», — думала Эля. Забавный, но милый! Глаза голубые, а волосы тёмные. На скулах щетина. И чувственный рот. Крыльев не видно, и нимб надо лбом не висит. Но, кто знает? Вдруг именно так должен выглядеть ангел-хранитель?

Лариса Витальевна была женщиной серьёзной. Статус обязывал! Если в пединститут обычно идут по остаточному принципу, то она поступила в него добровольно. И учительство по праву считала призванием, миссией. Литература и русский язык — это не то, что «труды», например. Или та же ненужная алгебра. Русский язык, несомненно — основа всего мироздания. Без знания оного трудно читать. А читать просто жизненно необходимо!

Жаль, что эту её убеждённость разделяли не все. Учила она обстоятельно, самоотверженно. И каждого классика чтила, как члена семьи. Жаль, что подобную тягу могли оценить единицы. И глаза наводнялись слезами, читая нелепейший бред, что писали в своих сочинениях ученики:

«У Чичикова и Плюшкина были разные хобби: один собирал мертвые души, а другой-всякуюхрень»,

«Однажды в ресторане Евгений Онегин встречает Наташу со своим мужем Пьером Безуховым»,

«В Пушкина на дуэли стрелял француз-дантист»,

«Катерина не выдержав самодурства Кабанихи, решила утопиться, чтобы всю жизнь быть свободной и независимой»,

«Лермонтов родился у бабушки в деревне, когда его родители жили в Петербурге»,

«Из всех женских прелестей у Марии Болконской были только глаза»,

«Чацкий был очень умный, а от ума всёгоре».

Вот с последним утверждением она, пожалуй, могла согласиться. Лариса Витальевна, к своим сорока одному была очень умной, начитанной женщиной. И потому горевала одна!

Нет, она не была целомудренна. Даже замуж ходила! Вот только, увы, не срослось. По юности сильно влюбилась. А он… Был таким… Как Есенин! С копной непослушных волос надо лбом цвета свежего сена. С глазами, лазурными, как небосвод. И когда он смотрел на неё, то в душе просыпалась Ахматова. И строки её возникали в уме, как бы сами собой:

— Долгим взглядом твоим истомлённая,

И сама научилась томить.

Из ребра твоего сотворённая,

Как могу я тебя не любить?

И сердце её ликовало! Тело молча стремилось к нему. В те далёкие годы она научилась писать, подражая Ахматовой. И хранила стихи под подушкой. И читала ему по ночам.

— В сером небе сквозили тучи,

И всёгромче пели грачи.

Ты несчастье накликаешь, глупый!

Я ладонью зажала:

— Молчи!

А вокруг просыпались берёзы.

Равнодушные ранней заре,

Проступали их горькие слёзы

В иссеченной ножами коре,

— восклицала она с выражением. Ведь они повстречались как раз в тот период, когда у берёз кровоточила соком кора. И сердце её кровоточило! И с жаром ждало одобрения.

Серёжа кивал. Он любил покурить после акта соития. И это ему очень шло. Лара всё позволяла Серёже. Даже эту постыдную малость.

«Пускай», — размышляла она, — «Он мужчина. Ему нужен крепкий табак».

— Это чьё? — говорил, выдыхая дымок.

Лариса смущалась и прятала лист под подушку:

— Моё.

— Ты сама написала? — вскинув брови, он так удивлённо смотрел. И в глазах его был огонёк восхищения.

А ей было нужно так мало…

— Это я про тебя сочинила. Про нас, — говорила и жалась к нему обнажённым, обласканным телом.

А он обнимал и шептал ей на ушко:

— Моя поэтесса… Люблю…

Её матери он не понравился.

— Нагловат. Пошловат. Да ещё и не местный, — отчеканила тёща, впервые увидев Сергея. Не в глаза, естественно! Для этого Ида Степановна была чрезмерно культурна. Как-никак, завуч школы, в которой училась, а после работала её «бестолковая дочь».

— Мамочка, он очень хороший! Ты узнаешь его, ты поймёшь! — уверяла Лариса.

Правда, после того, как мама узнала Серёжу, понимания с её стороны не прибавилось. Скорее, даже наоборот! Сергей был из области. И учился в техническом ВУЗе. Но это полбеды. Ведь после женитьбы жить в общежитии было нельзя. Общежитие было студенческим, а не семейным. А у Лары квартира, свободная комната…

— Кабинет не отдам! — как отрезала мама. Тот был папин. И там до сих пор всё было именно так, как тогда, когда папа был жив.

— Так пускай переедет сюда, а мы в ту? — намекал ей Серёжа, когда разбирал свои вещи, пытаясь уместиться, в их маленьком тесном шкафу.

И хоть спальня Ларисы была, несомненно, уютнее комнаты, где он до этого жил, им вдвоём было тесно. А маме — уж очень просторно, одной в спальне, за дверью напротив. Это, по мнению мужа.

А вот, по мнению матери, муж был обязан копить на жильё. Только он не копил. Было не с чего! Эти вечные дрязги, причиной которых могла стать любая незримая мелочь, доводили Ларису до слёз.

— До каких пор я буду видеть это безобразие у себя перед носом? — мать тыкала пальцем в носки, что Лариса заботливо вешала на батарею.

— Ну, а где мне сушить их прикажешь? — пыталась перечить.

Но мать отвечала:

— Верёвку повесь в своей спальне и суши!

Сергей со своей стороны не старался быть лучше, чем есть. Ведь Ларису он именно этим и взял. Своей натуральной харизмой! Мужской красотой и природой, которая так и рвалась изнутри. Он ходил без футболки по дому. Иногда надевал майку. Курил. И рыгал за столом.

— Серёженька, миленький, ну, я прошу, будь терпимее к маме. Ведь она человек непростой, — Лара гладила руку, покрытую волосками. Когда мать, поджав губы, вставала. Как будто одно присутствие рядом Сергея портило ей аппетит.

— А я из народа, простите, — рычал ей в отместку Сергей.

Тёща давала понять — он не ровня. Сергей умудрялся терпеть. Мама плакала в ванной:

— Я тебя разве для этого растила? Чтобы ты стирала исподнее мужу? Твой отец сам стирал, и трусы, и носки, и рубашки!

А Сергей, подключая паяльник, садился за стол с сигаретой в зубах. Теперь спальня Лары была похожа на мастерскую. А все её вещи, в том числе книги, он вытеснил в угол. Из кресла она наблюдала, как он напряжённо паяет и чинит. А к потолку поднимается сизый дымок.

— Чехов тоже курил! — заявляла она маме, когда они резали лук.

Мама любила его «Три сестры» и «Каштанку».

— Ты не сравнивай с Чеховым! Чехов — великий писатель. А он кто такой? — она кивала на дверь, намекая на зятя.

— Серёжа очень талантливый, он лучший на своём факультете. Он подающий надежды…

— Технарь! Вот он кто, — прерывала её песнопения мать. Как будто технарь в её понимании был ниже родом, чем творческий гений.

Лара плакала. И вовсе не лук был причиной тому.

В конце концов, с мужем расстались. Когда Лара узнала, что он изменил ей с другой! И не абы с кем. Его новой избранницей стала дочь адвоката. Юридический ВУЗ был в соседнем крыле. И адвокат обеспечил дочурку отдельной жилплощадью. Куда и уехал Серёжа, поставив Ларису в известность одним майским вечером:

— Ларочка, я умираю здесь. Мама твоя… Мы не сможем жить вместе.

— Со мной? — зашептала Лариса.

— С твоей мамой! — ответил, прижав ладонь к сердцу, её пока что супруг.

— Так давай переедем? — пожала плечами она.

— Но куда? — уточнил безразлично.

— А… ты её любишь? — спросила Лариса. Говорили, она белокурая. Очень простая. И учится так, «на отстань».

Серёжа вздохнул:

— Не любовью единой, — ответил пространно.

Лариса рыдала в подушку. А мать утешала:

— Туда ему и дорога! Бог избавил, и то хорошо.

Бог избавил её и от мужа, и от прочих вещей, с ним накрепко связанных. Ведь первая в жизни Лары беременность продлилась недолго. Очень скоро она потеряла ребёнка, так никому ничего не сказав. А потом… Не сложилось!

«И к лучшему», — думала Лара, каждый раз объясняя любой поворот в своей жизни фатальным исходом вещей. Мамы тоже не стало. Она умерла через пару лет после развода.

— Обширный инфаркт, — объяснили врачи.

И, как ни стыдно ей было подумать об этом. Но Лара подумала: «Вот бы Серёжа был здесь». И тогда бы зажили вдвоём. А, быть может, с ребёнком? Ведь Лара была ещё в силах родить! Вот только Серёжа уже жил с другой. В современной, просторной квартире. И его молодая супруга была на сносях. А у Лары был красный диплом и работа учителем. Работа, которой она посвящала теперь всю себя…