Что со мной не так? Он унижал меня. Приказывал. Угрожал. Ворвался в мою жизнь, как ураган, и сломал всё, что я строила. Но когда он смотрел на меня там, на капоте, когда его пальцы гладили мои волосы, когда он сказал «смотри на меня»… я увидела.

Не монстра.

Его. Настоящего. Сломленного. Одинокого. Такого же, как я.

Он сказал: «Это навсегда». Я не ответила. Но где-то глубоко, там, где не слышен голос разума, что-то согласно кивнуло.

Зверь внутри зашевелился.

«Наш», — прошептал он. — «Настоящий. Сильный. Истинный».

Я открыла глаза и опустила взгляд на амулет. Он пульсировал. Я провела пальцем по поверхности — холодный металл, нагретый моим телом. Восемь трещин. Осталась одна.

Скоро всё изменится. Совет, обращение, правда. Но сейчас, в этой машине, я чувствовала только одно — он рядом. И я не хотела, чтобы он уходил.

Мысль о Луциане кольнула где-то под рёбрами. Он остался там — разбитый, окровавленный, один. Я должна была вернуться. Проверить, жив ли. Но не могла. Не сейчас.

Я чувствовала вину. И одновременно — облегчение.

— Джейсон, — сказала я тихо.

Он не ответил. Но я видела, как его пальцы сжали руль чуть сильнее.

— Я ненавижу тебя, — сказала я. — Ненавижу за то, что ты сделал. За то, что ты есть. За то, что не могу дышать без тебя.

— Знаю, — ответил он. Голос хриплый, сломленный. — Я тоже.

И почему-то этого было достаточно.

Глава 30. Яд и правда

Самый страшный миг — когда веки впервые открываются по-настоящему.

Пульс амулета разбудил меня раньше будильника. Металл впивался в грудину настойчиво, будто считал секунды до конца. Восемь трещин. Одна осталась.

«Когда станет девять — время выйдет» .

Я заставила себя не думать об этом. Лестница скрипнула под ногами, пальто натянуто на плечи, и входная дверь захлопнулась за спиной, оставляя тишину комнаты позади. Холодный воздух ударил в лицо, прогоняя остатки сна.

В машине за окном проносились голые ветки, небо сегодня висело низко и тяжело, так и не решившись на снег. Холодный воздух просачивался через щель в стекле, оставлял на коже липкий озноб. Где-то глубоко в груди ворочалось предчувствие:«Сегодня — не просто день» .

У ворот академии я сразу ощутила чужой взгляд — он не был ни тяжёлым, ни острым, но оседал на коже, как чьи-то пальцы, сомкнувшиеся на шее. Резко обернулась — на крыше лишь мелькнула тень, а когда я моргнула — её уже не было. Только ветер дёрнул волосы.

«Это всего лишь игра света и теней» , — шептала я себе, но зверь внутри дёрнулся, натянул невидимую цепь и глухо рыкнул. Он чуял то, что разум отказывался признавать.

Холл встретил стеной голосов и болезненно белым светом. Шёпот полз по спине, по лицу, по рукам, резал воздух тонкими лезвиями:«Андерсон… наследница… дочь крольчихи…» . Пальцы сжались в кулаки, спина выпрямилась — нельзя показывать дрожь. Почему именно сегодня? Ведь последнее время меня обходили стороной. Казалось, будто кто-то поджёг сухую траву и смотрел, как она горит.

Первой парой была ботаника в оранжерее. Длинная стеклянная галерея, где воздух стоял плотный, как сироп. Я почти вошла, когда увидела его. Джей стоял у входа, и всё вокруг схлопнулось в одну точку. Только он. Только вчерашняя ночь, которая всё ещё горела под кожей.

Он махнул свите, и они исчезли, оставив нас вдвоём в этой душной тишине. Я ждала — хотя бы шага в мою сторону. Чтобы его пальцы, которые вчера дрожали на моей коже, сжали мою руку. Чтобы он сказал моё имя так, как шептал тогда — будто оно было единственным, что имело значение.

Но он не двинулся.

— Сегодня будь осторожна, — сказал он так, будто говорил с незнакомкой. — Коты что-то задумали. Отец будет здесь.

И всё? — ударило в груди. Я ждала тепла. Хотя бы слова, которое вернуло бы ту ночь.

— Мне плевать на Котов, — я почти выплюнула эти слова. — И на твоего папашу. Бесишь ты, Пейкерман. Эта ледяная маска. Снова прикидываешься, будто между нами пустота. Или вчера ты был таким ласковым только потому, что хотел трахнуть меня?

Он дёрнулся, схватил за локоть. Пальцы впились до боли — но не той, что вчера. Вчера это было желание. Сегодня — отчаяние.

— Да что ты от меня хочешь, а?! — голос сорвался на хрип. — Чтобы я при всех обнял тебя? Чтобы весь этот грёбаный мир узнал, что я таю от одной твоей улыбки? Отец убьёт нас обоих!

— А может, ты просто боишься, что репутация треснет? — я вырвала руку и посмотрела ему прямо в глаза. — Что в академии узнают: наследник медведей связался с «прокаженной»?

Он замер. Челюсть сжалась так, что желваки заходили под кожей.

— Ты думаешь, мне не насрать на это? — прорычал он. — Я боюсь за тебя! Ты не представляешь, на что способен мой отец! Вчера я думал лишь о себе. Наверное, нам пока не стоило…

Я смотрела на него. На сбитое дыхание. На руки, которые он сжимал, чтобы не прикоснуться ко мне. И чувствовала, как под рёбрами всё переворачивается.

— Ты идиот, Пейкерман, — шепнула ему на ухо.

Он усмехнулся. Криво. Горько.

Я развернулась и ушла. Каждый шаг отдавался в груди глухо, тяжело, будто я наступала на собственное сердце.Вдруг окликнет? — просипело что-то слабое и глупое. Но за спиной было только молчание. Обида поднималась горькая, как желчь.

Оранжерея накрыла влажным, спёртым воздухом. Он облепил кожу, забился в лёгкие, и я закашлялась, чувствуя, как тяжело дышать. Профессор Уилсон что-то говорил у центрального стола:«Ночной Папоротник. Тёмные углы. Собирать» .

Я взяла корзину и двинулась между стеллажами. Пальцы срезали листья, но мысли были далеко. Тревога пульсировала под рёбрами, нарастала, как давление перед грозой. Зверь метался — он чуял опасность раньше меня. Он знал: что-то надвигается. Что-то, от чего не убежать.

Я остановилась. Прислушалась. Тишина. Только капли воды падали с листьев. Ножницы сжаты в руке. Сердце колотилось так, что я слышала его в ушах.

Что-то будет. Сейчас.

А потом — шаги за спиной.

Я не обернулась. Знала.

Кристина вышла из-за лиан. С ней Трэвел и Джаспер. Они блокировали выход — отрезали путь, загнали в угол. Кристина улыбалась. Сладко. Приторно. Как патока, от которой тошнит.

— Андерсон, — пропела она. — Ты всё прячешься. Прям как твоя мать. От всех. От правды. От того, кем была на самом деле.

Кулаки сжались сами. Ярость поднялась изнутри — горячая, тягучая. Но я заставила себя молчать.Не показывай. Не дай ей увидеть.

— Твоя мать должна была понимать, что рожает от хищника. Что её ребёнок будет проклят. Предателей всегда настигает судьба, Андерсон.

Когти — кончиками пальцев — начали удлиняться, прорезая кожу изнутри.Сдержаться. Не здесь. Не при них. Вдох. Выдох. Мысли о близнецах. Их лица. Их голоса. Якорь. Всё, как учил Луциан.

— Моя мать была сильнее, чем ты можешь представить, — голос — ровно. Слишком ровно. — Она выбрала любовь. А ты, Кристина, всю жизнь будешь выбирать между приказами отца и страхом остаться ни с чем. Ты никогда не узнаешь, что такое быть свободной.

Кристина побледнела. В глазах — вспышка злобы. Но она сдержалась. Я отвлеклась на её слова — и пропустила момент. Трэвел наклонился к горшку с «Лунным Лотосом» рядом со мной. Я видела это краем глаза — но поняла слишком поздно. Он сбросил в землю маленький стеклянный пузырёк. Жидкость впиталась в почву. И начала испаряться.

Запах ударил в ноздри. Пряный. Сладковатый. Он резал горло, прилипал к нёбу, как запах падали, который въедается в лёгкие, оставляя после себя только тошноту и пустоту. Я вдохнула глубже — и мир поплыл.

— Что ты сделала? — голос — чужой, будто не мой.

Кристина усмехнулась. Её лицо расплывалось — размывалось, как акварель под дождём.

— Мы просто помогаем тебе узнать правду, Андерсон. Ты слишком долго пряталась за этой маской. Пришло время проснуться.

Она рванула цепочку. Амулет сорвался с моей шеи — металл обжёг кожу, оставил красную полосу. И в груди что-то лопнуло. Глухо. Болезненно. Как будто последняя нить, державшая меня в этом мире, порвалась.