— Это не просто украшения, Джули, — сказал он, и голос его был ровным, уверенным. — Это требуется для того, чтобы ты выжила.

Но что-то в его словах резануло слух. Какая-то фальшь, какая-то излишняя гладкость фразы, будто он заучил её и теперь повторял. Слишком быстро отвёл взгляд, слишком плавно прозвучал речь.

Я отогнала это ощущение. Не хотела быть параноиком. Не сейчас. Сейчас я просто стояла перед ним, в одних кружевных трусах, с горящими рунами на теле, и чувствовала, как они пульсируют в такт двум сердцам.

Его. И моему.

Глава 28. Правда и ярость

Тот, кто обрезает крылья другим, сам однажды упадёт

Я не спал тогда. И не спал потом.

Первые несколько дней — просто пьянство. Бутылка за бутылкой. Хотел забыть. Столовую. Их поцелуй. Как она таяла в его руках. Как она отвечала.

Не забыл.

Ни хера.

Я не ездил в особняк. Сидел в своей квартире. Опустошал запасы. Не знаю, сколько нужно было выпить, чтобы заглушить эту грёбаную ярость. Чтобы превратить её в тоску. В эту липкую, высасывающую тоску по ней.

Но это случилось.

Потом я просто лежал на полу. Смотрел в потолок. Думал. Что делать. Как вернуть. Как заставить её смотреть только на меня.

Я начал действовать.

Аккуратно. Спрашивал об отце то тут, то там. Встречался с людьми, с которыми не стоило связываться. До дрожи боялся, что он узнает. Но я был осторожен. Всегда был осторожен рядом с ним.

Потом снова квартира. Два дня. Две ночи. Бутылка. Потолок. И вдруг — оно.

Воспоминание.

Отец. Кабинет. Этот тошнотворный запах воска для дерева. Он часто избивал меня там. Среди своей драгоценной мебели из красного дерева. Полированные столы. Тяжёлые шторы. Картины в золочёных рамах. И этот запах. Сладковатый. Въедающийся в память.

А потом — другое.

Я был совсем маленьким. Мать, ещё не такая сломленная. Пьяная в стельку. Сидела на полу в коридоре. Плакала. Прошептала цифры. Четыре цифры. Просила запомнить.

Я не понимал зачем. Я просто видел, как она дрожит. Как размазывается тушь по её щекам. Я боялся за неё.

Она проговорилась случайно. Или не случайно. После того, как отец в очередной раз поднял на неё руку. Она пила тогда особенно много.

И я, как она хотела, запомнил на всю жизнь.

Вдруг понял. Код. Код от его сейфа. Там, где он хранит всё. Все свои секреты.

Но что, если…

Я набрал номер матери. Как бы невзначай узнал: сегодня их нет в городе. Совет. Закрытое заседание. Отец уехал. Особняк пуст.

Момент настал.

Особняк Пейкерманов встретил меня тишиной. Тяжёлой. Давящей. Как свинцовое одеяло.

Я прошёл по коридору мимо портретов предков. Они смотрели на меня. Холодные. Надменные. Мёртвые. Я никогда не чувствовал связи с ними.

Запах в доме — кожаная мебель, полированный мрамор, отцовский одеколон. Острый. Цитрусовый. Шипящий в носу. Я ненавижу этот запах. Он напоминает мне о каждом ударе. О каждом «ты ничтожество».

Кабинет отца. Восточное крыло. Дверь из чёрного дуба. Тяжёлая. Бронзовые ручки. Холодят пальцы, даже когда в доме тепло. Я толкнул её.

Он думал, сюда никто не войдёт без его дозволения.

Ошибался.

Кабинет большой. Высокие потолки. Панорамное окно на сад. Вечернее солнце окрашивает комнату в кроваво-красные тона.

На стене — «Падение Икара». Полотно в золочёной раме. Мальчик с восковыми крыльями падает в море. Отец любил эту картину. Любил смотреть и улыбаться. Я никогда не понимал почему.

Теперь знаю.

Он считал себя тем, кто обрезает крылья. Тем, кто решает, кому лететь, а кому упасть.

Я отодвинул картину.

Сейф блеснул сталью в полумраке. Старый. Массивный. Электронный замок.

Пальцы дрожат. Набираю цифры. 1-9-8-7. Год вступления Джереми в Совет. Он праздновал эту дату каждый год. Словно день рождения. Словно начало своей настоящей жизни. Идеальной. Безупречной. Свободной от всех, кто ему мешал.

Замок щёлкнул.

Я открыл дверцу.

И чуть не задохнулся.

Папки. Десятки папок. Аккуратные. Подписанные. Разложенные по алфавиту. Красные. Синие. Чёрные. В зависимости от степени важности. Некоторые перевязаны бечёвкой. Некоторые запечатаны сургучом.

Я вытащил первую наугад.

И сам удивился своей везучести.

«Луциан. Семейное дело». Красная папка.

Внутри — фотографии. Счастливые лица. Улыбки. Дети. Женщина с длинными серебряными волосами. Я узнал в ней черты Луциана. Мужчина с такими же серебряными глазами. И маленький мальчик. Смотрит в камеру с таким спокойствием, что у меня мурашки по коже.

Луциан. Каким он был до того, как всё рухнуло.

Дальше — документы. Приказ об уничтожении. Подпись отца. Крупная. Размашистая. Без единой помарки. Он подписал его так же, как подписывал контракты на поставку редких минералов.

Я сжал бумагу. Она хрустнула. В горле пересохло. Сглотнул — вязкую, горькую слюну. Ладони вспотели. Бумага в пальцах намокла. Сердце колотится где-то в горле. Мешает дышать.

Я покопался дальше. Много фамилий. Знакомых и нет. Все — разрушенные жизни. Уничтоженные кланы. Сломанные судьбы. Всё, что отец стёр с лица земли. Чтобы возвыситься самому.

Потом — папка. Синяя. «Андерсон. Ликвидация».

Фотографии. Её родителей. Свадебное фото. Он в тёмном костюме. Она в белом платье. Оба счастливые. Не знающие, что их уже приговорили. Её мать — светловолосая, с мягкими чертами лица. Её отец — крупный, широкоплечий, с добрыми глазами. Смотрит на жену с таким теплом, что у меня защемило в груди.

Джули похожа на них. Внутренним светом. Тем, как смотрит на мир. С вызовом. И с какой-то… бесконечной верой.

Отчёт о «нападении стаи». Свидетельства «случайных прохожих». Которых не существовало. И в самом низу — подписанный приказ.

Не просто «нападение». Конкретный заказ. С подписью отца. С печатью Совета. С фабрикованными доказательствами. Детальными. Циничными. Отвратительными.

Я перевернул страницу.

И всё стало ещё хуже.

«Объект: Андерсон, Джулия. Дата рождения: 31 декабря. Статус: подтверждённый перевёртыш».

Графики. Результаты анализов. Откуда у них это всё? Они следили за ней. С самого рождения.

«Мать: кролик (травоядная). Отец: медведь (хищник). Союз: запрещённый. Ребёнок: подлежит ликвидации при обнаружении».

Я перечитал этот абзац три раза. Четыре. Пять.

Перевёртыш.

Она — доказанный перевёртыш.

Та, кого я… то, что я…

В голове — взрыв. Её сила. Её приказы, которым я не мог сопротивляться. Её амулет. Слишком старый. Слишком живой. Я не знал, что с ним что-то не так.

Был прав. Спустя еще пару страниц нахожу его описание. «Сердце Ночи». Создан семьёй Найт. Подавляет силу перевёртыша. Маскирует истинную природу. При повреждении — риск разоблачения.

Вот что её сдерживало. И Совет это знал. Как и Луциан. Не мог не знать — ведь его сделали его родители.

А потом я нашёл папку с моим именем.

«Объект: Пейкерман, Джейсон. Статус: наследник клана Медведей. Куратор: Джереми Пейкерман».

Отчёт № 47. Дата: 12.09.

«Объект демонстрирует хорошие зачатки силы. Физические показатели выше среднего. Скорость реакции, выносливость, болевой порог — в пределах допустимых значений для будущего альфы. При должном воспитании способен превратиться в сильного лидера.

Однако объект проявляет устойчивую непокорность. Многолетние подавления, систематические физические и психологические воздействия со стороны куратора приносят слабые плоды. Воля субъекта не сломлена. Напротив — наблюдается обратная реакция: упрямство, скрытность, попытки самостоятельного принятия решений».

Отчёт № 52. Дата: 03.10.

«Объект демонстрирует признаки эмоциональной привязанности к объекту Андерсон, Джулия (см. дело № 7-А/Л). Наблюдается устойчивая фиксация. Субъект теряет концентрацию при её присутствии, демонстрирует повышенную агрессию в отношении других особей мужского пола, контактирующих с Андерсон.