Я подошла к столу и кинула папку перед ней. Тяжёлый картон приглушённо стукнул о деревянную поверхность, сдвинув раскрытые книги. Тётя смотрела на папку, не двигаясь. Потом её руки, дрожащие, потянулись к ней. Она открыла.

Я видела, как глаза Виктории пробегают по строкам. Как лицо меняется — от непонимания к шоку, а потом к ужасу. Пальцы сжимали бумагу так сильно, что побелели костяшки. Она переворачивала страницу за страницей, и с каждой новой дыхание становилось тяжелее.

Виктория опустилась в кресло. Папка выскользнула из её рук, упала на пол с глухим стуком.

— Господи... — прошептала она. — Господи...

Когда она подняла на меня глаза, в них были слёзы. Настоящие, живые.

— Клянусь, Джули, — голос дрожал, срывался, — я понятия не имела. Если бы знала... если бы хоть что-то подозревала...

Она заплакала. Плечи тряслись. Она безрезультатно пыталась сдержать рыдания и не могла.

Я понимала: тётя не врёт. Моя мать спрятала правду даже от неё.

— Откуда это у тебя? — спросила Виктория, вытирая глаза дрожащей рукой. — Кто тебе это дал?

— Луциан, — ответила я.

Тётя замерла. Внутри неё будто что-то щёлкнуло — я видела это по лицу. Сначала растерянность, а потом... понимание. Тяжёлое, горькое.

— Луциан Найт, — повторила она, и в голосе появилась странная, почти насмешливая интонация. Она обвела взглядом книги — все эти фолианты, которые она перерыла в поисках правды, и рассмеялась. Горько. Надрывно. Этот звук был похож на карканье птицы. — Конечно. Ворон. Они всегда всё знают. Всегда на шаг впереди. А мы, мы просто слепцы, которые не хотели видеть очевидного.

Я медленно опустилась в кресло напротив. Не обнимала. Не говорила утешительных слов. Просто застыла, глядя на неё сквозь стол, заваленный книгами. Буря внутри уже утихала, оставляя после себя ледяную гладь. Я больше не злилась на тётю. Лишь на тех, кто создал эту ложь. На Совет. На Котов. На Джереми Пейкермана.

— Она не сказала тебе, — наконец произнесла я. — Не сказала никому. Мама хотела, чтобы мы жили. Просто жили.

Тётя закрыла лицо руками. Я смотрела, как дрожат её плечи, и внутри меня разрасталась тишина — та, что приходит, когда эмоции выгорают дотла. Боль была рядом, но я не позволяла себе коснуться её. Если бы позволила — развалилась бы на части.

Голос Виктории заставил меня вздрогнуть. Он звучал так, как я никогда не слышала эту женщину. Беспомощно.

— Что ты собираешься делать?

Я не искала ответ. Он уже был во мне — жаром в груди, громким голосом, требовавшим выхода.

— Я выживу.И уничтожу их. Всех, кто виновен.

Тётя хотела что-то сказать, но в этот момент из коридора донёсся шум. Детские голоса, смех, топот маленьких ног. Я подняла голову — Мира и Бен вбежали в комнату, их лица светились радостью.

Они не знали. Что их мать была Перевёртышем. Что их сестра стала такой же. Что их жизни висят на волоске. Они просто обнимали меня. Тепло маленьких тел, их смех, их голоса — это было единственное, что удерживало меня от того, чтобы сорваться.

— Джули! Мы так скучали! — Мира прижалась ко мне, и сквозь тонкую ткань я чувствовала, как бьётся её маленькое сердце.

Я обняла их в ответ. Сильно. Так, будто боялась, что они исчезнут.

— Я тоже скучала, — голос дрогнул. — Очень по вам скучала.

Их счастливые лица — такие беззаботные, такие не знающие о том, какой ад развернулся вокруг. Внутри всё сжималось от мысли, которую не прогнать: защитить их. Как и тогда, в машине. Тогда ничего не оставалось — только закрыть их собой и молиться. Теперь силы прибавилось. Но она не давала права остаться.

Даже если для этого придётся стать чудовищем.

Даже если придётся покинуть их.

Я не знала, когда это произойдёт. Но где-то глубоко внутри ощущала: время уходит. Быстро. Неумолимо. И я ничего не могла с этим сделать.

Я сжала кулаки, чувствуя, как когти начинают удлиняться, как мышцы напрягаются. Но заставила себя успокоиться. Не здесь. Не при них. Глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

Скоро.

Очень скоро.

Глава 33. Кровь и тайны

Иногда правда спрятана там, где ты меньше всего ожидаешь её найти.

Снова это чувство.

Раньше я списывала всё на паранойю. На то, что мне просто кажется. Теперь я знала: оно никогда не обманывало. Зверь внутри чувствовал опасность раньше, чем я успевала осознать её. И теперь я верила ему.

Я оставила близнецов в гостиной. Они играли с деревянным конструктором, и их смех разносился по дому — лёгкий, беззаботный, такой далёкий от той тьмы, что копилась внутри меня.

Я поднялась наверх, чтобы переодеться. Мышцы ныли после вчерашней трансформации, сила ещё не до конца утихомирилась.

А потом оно пришло. Не звук. Не движение. Просто — холод. Он поднялся из груди, расползся по позвоночнику, сжал горло. Зверь внутри меня замер. Он знал это чувство.

Я бросилась вниз.

Звуки.

Сначала — тихие, почти незаметные. Но мой слух стал острее. Я уловила приглушённый крик, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. А следом — детский всхлип. Тонкий, надрывный, от которого кровь стыла в жилах.

Сердце пропустило удар.

Рванула,перепрыгивая через три ступеньки. В гостиной было пусто. Конструктор валялся на полу — башня, которую строил Бен, развалилась, детали разлетелись в разные стороны. Игрушечные фигурки лежали на ковре. Я наступила на одну из них — пластиковый рыцарь хрустнул под ногой.

— Мира! Бен! — крикнула я.

Никто не отвечал.

Тишина. Только стук дождя за окном — монотонный, навязчивый, он просачивался сквозь стены, заполнял комнату, давил на уши.

А потом — оттуда. Из-под лестницы. Там, где начинался подвал.

Дети. Внутри всё оборвалось. Там была только старая кладовка — их страх, их тихие всхлипы, их отчаяние билось в моей груди. Совсем как в ту ночь. Ноги несли вниз, в ушах звенело, и единственное, что имело значение: успеть.

В подвале было темно — мрак впитывался в кожу. Пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, что застревало в горле. Этот смрад я помнила. Он преследовал меня во снах. Смерть.

Зверь рвался наружу. Он чуял их. Знал, что они здесь.

Я рыскала глазами по темноте. Воздух стал вязким, тягучим — каждый вдох давался с трудом.

Где они? ГДЕ?!

В конце коридора — дверь. За старой кладовкой. Шкаф отодвинут.

Рванула к ней. Дверь поддалась с глухим скрипом.

Комната. Дневники. Схемы. Карты. Всё не имело значения.

Я видела только их.

Мира и Бен. В углу. Прижавшись друг к другу. Лица белые, глаза расширены. Мира зажимала рот ладошкой. Бен стоял перед ней, заслоняя собой, хотя сам дрожал.

Рядом — Эрик.

Чужой. Совсем чужой человек. Не тот, кто улыбался за ужином. Не тот, кто учил меня стрелять. Не тот, кто казался частью нашей семьи. Передо мной стоял убийца. Холодный, расчётливый, с жёлтыми безумными глазами, в которых не осталось ничего человеческого.

Худой, жилистый — типичный кот. Без особой мощи, присущей другим оборотням. Когти удлинились — короткие, но острые. Он держал Бена за горло.

Лицо мальчика багровело.

— Отпусти его! — закричала я.

— Отпусти немедленно! — закричала я.

Он усмехнулся. Мерзкий, скользкий звук. Будто он ждал этих слов.

— О, Джул, Джул... — протянул он. — Думаешь, я просто так жил с вами все эти годы? Нет, моя дорогая. Терпеть твою чопорную тётку, — выплюнул он, — было охренительно сложно. Так же, как и строить из себя пай-мальчика.

Я смотрела на него и не узнавала. Голос был тот же, но интонации — чужие, ломаные, будто он говорил не со мной, а с кем-то в своей голове. Его пальцы дрожали на горле Бена — мелко, нервно, одержимо. Он не контролировал себя.

— Коты обещали мне власть! — продолжал он, и голос его сорвался на визг. — Деньги! Место в Совете! Всё, что я хотел! Если только я принесу им амулет! А ты, тупая сука, носила его на шее! НИ ХЕРА НЕ ПОНИМАЯ!