— Ты не понял, — сказала, чувствуя, как голос становится твёрже. — Мы с тобой не вместе. И никогда не будем.

— Это ты не поняла, — перебил Джей.

Наклонился ниже, и его глаза вспыхнули жёлтым звериным огнём. Он смотрел на так, словно я была добычей, которую он уже поймал. И его шёпот стал почти ласковым — от этого по коже побежали ледяные мурашки.

— Ещё раз я почувствую его запах на твоей шее, — его большой палец грубо провёл по отпечатку укуса, который оставил Луциан. Жёстко. С нажимом. Будто пытался стереть его с моей кожи. Вздрогнула, но не отшатнулась. — Или снова увижу на тебе его следы… я не буду тратить слова. Я просто перейду к делу.

Он наклонился ещё ближе, и его голос стал тихим, почти интимным, но в нём звенела такаянеотвратимая угроза, что у меня перехватило дыхание.

— Сначала я сломаю ему рёбра. Одно за другим. Медленно, сука. Чтобы он слышал, как хрустят кости, когда я наступаю на его грудную клетку. Потом вырву ему крылья, эту грёбаную гордость Ворона. А когда он будет истекать кровью и молить о смерти, я блядь, —вырежу ему сердце. Прямо у тебя на глазах. И буду сжимать его в кулаке, пока оно не перестанет биться. А тебя, маленькая дрянь, я заставлю смотреть. Наблюдать, как я разотру его в пыль у твоих ног. Чтобы ты запомнила на всю свою грёбаную жизнь: это случится с каждым ублюдком, кто посмеет прикоснуться к тому, что принадлежит мне.

Он говорил это с убеждённостью, которая не оставляла места для сомнений. И внутри всё оборвалось. Горло сжалось, по позвоночнику пробежал холод, будто лезвие от затылка до копчика. Каждое слово врезалось в память, застревая под рёбрами липким, удушающим страхом. Потому что я знала — он сделает. Это не угроза. Это просто факт

— Ты, блядь, псих, — выдохнула я.

— Может быть, — ответил он. — Но это не изменит того факта, что ты — моя. И я не собираюсь ни с кем тебя делить. Не проверяй меня на прочность, Андерсон.

Он отпустил моё запястье, почувствовала, как кровь возвращается в онемевшие пальцы — колючими иголками.

В этот момент из-за портьеры вышла Ингрид с маленьким пузырьком в руках. Она поставила его на стойку, и я заметила, как её взгляд на секунду задержался на нас.

— Готово, — сказала она ровно, делая вид, что ничего не заметила.

Джейсон выпрямился. Подошёл к стойке, взял пузырёк, сунул в карман. Не глядя на меня.

— Спасибо, — бросил он Ингрид и направился к выходу.

У двери он остановился. Не обернулся. Но я услышала:

— В семь, Андерсон. Не опаздывай.

Дверь закрылась. Колокольчик звякнул в последний раз.

Я осталась сидеть за столиком, глядя в пустоту. Пальцы под столом дрожали. Амулет на груди пульсировал — горячий, живой, металл нагревался, вибрировал, пульсировал под пальцами, вторя каждому удару крови в висках.

Ингрид подошла столику. Бесшумно поставила чашку ромашкового чая, потом положила ладонь мне на плечо — тепло, успокаивающе.

— Он не всегда был таким.Я поняла — она всё слышала. Щёки вспыхнули, не могла поднять на неё глаз от стыда.

— Я Знаю его с детства, — мягко сказала Ингрид. — Раньше они с Луцианом были неразлучны. Друзья, которым не нужны были слова. До сих пор вижу тех двоих мальчишек, когда смотрю на них. — Она помолчала. — Но у всех свой долг… своя дорога. — Вздохнула и добавила почти шёпотом: — А у некоторых судьба предопределена ещё до рождения.

Она перевела взгляд на меня — долгий, изучающий, почти пронзительный. Будто знала гораздо больше, чем могла сказать.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — добавила женщина тихо.

Мне нечего было ответить. Потому что я совершенно, абсолютно точно — и с каждой секундой всё глубже — не знала, что делаю. Бесповоротно, без надежды на спасение, до онемения в пальцах — запуталась в себе.

Она улыбнулась — едва заметно — и исчезла за портьерой.

Я осталась одна. С чаем. С пульсирующим амулетом. И с мыслью о завтрашнем ужине, который обещал быть либо катастрофой, либо началом чего-то нового.

Джейсон

Я вышел на улицу. Холод. Воздух. Её запах всё ещё в носу. Снег. Трава. И теперь — он. Его чёртов запах на её коже.

Сжал ключи так, что металл впился в ладонь. Вдохнул. Выдохнул.

План был простой: заехать в «Энчант», забрать настойку, убраться как можно скорее к себе. Мать давно спрашивала про ужин. Я говорил — подумаю.

Сегодня в планы не входило это дерьмовое мероприятие. Как и встреча с мелкой сучкой Андерсон. Нужно было время подумать. Знал: если увижу её до одури полные губы — сорвусь.

Но я заметил её. В этом чёртовом кафе. В такую рань. В его футболке. С его укусами на шее.

И всё пошло по пизде.

Вместо того чтобы забрать хренов пузырёк и уйти, я стоял над ней, смотрел в её глаза и чувствовал, как зверь внутри рвётся наружу. Должен был просто уйти. Сделать вид, что плевать. Что она — ничто. Очередная самка, с которой решил поиграть. Должен был запереть это дерьмо подальше и не подходить.

Но как последний дебил сделал всё ровно наоборот. Потому что увидел её рядом с другим — и всё, блядь, перестало иметь значение.

Теперь стою у машины, набираю номер матери.

— Алло, мам. — голос ровный, хотя внутри всё горит. — Да, я заеду. Привезу кое-кого.

Она щебечет в ответ. Я не слушаю. Смотрю на свет в окне «Энчанта». Знаю: она всё ещё там. Еле сдерживаюсь, чтобы не ворваться и не утащить её прямо сейчас.

— Да, сегодня, — говорю. — Знаю, что неожиданно. Ты всё успеешь. Я в тебе не сомневаюсь.

Кладу трубку, бросаю телефон на пассажирское сиденье. Сжимаю руль.

Я хотел разнести это место. Схватить Луциуса за горло. Сломать. Зверь внутри ревёт, требует крови. Чтобы этот гавнюк захлебнулся в ней у моих ног.

Но не могу. Не здесь. Не сейчас.

Завтра она будет сидеть за моим столом. Улыбаться моей матери. Делать вид, что всё — игра.

Но я знаю правду. Для меня это никогда не было игрой.

Двигатель взревел, и я вылетел на пустую улицу, врезаясь в туман. Мысли метались. Злость. Желание. Пустота.

Не знал, чего хочу больше: разорвать её или прижать к себе так, чтобы забыла, как дышать.

Но знал одно: она моя.

Завтра всё изменится. Отец будет в бешенстве, но мне плевать.

Даже если я сломаю её, уничтожу себя или разрушу весь мир вокруг — она будет рядом.

Глава 24. Клетка для деспота

В самой глубокой тьме рождается свет, который учит дышать заново.

Ровно в семь я стояла у ворот. Машина Джейсона уже ждала — чёрный Porsche, хищный, молчаливый, как хозяин. Дверца открылась, и я села внутрь, чувствуя, как напряжение стягивает грудь тугим узлом. Амулет холодил кожу через ткань платья — выбрала тёмно-синее, строгое, без вызова. Сегодня я была не охотницей. Я была разведчицей.

Дверь захлопнулась. Машина тронулась. Тишина висела между нами, как стена. Я смотрела в окно, он — на дорогу. Мы выехали за ворота, и тогда раздался его голос:

— Сегодня без глупостей. Просто будь собой.

Я повернулась к нему:

— Это угроза?

Он покосился на меня — мельком, но я заметила, и вздохнул.

— Просьба.

Я замерла, не веря своим ушам. Смотрела на его профиль и не могла выдавить ни слова. Так и просидела молча, переваривая этот странный ответ.

Особняк Пейкерманов оказался не просто богатым домом. Здание из стекла и полированного бетона взмывало вверх, его острые линии резали вечернее небо, словно лезвие. Внутри — стерильный минимализм. Белый мраморный пол блестел, как зеркало. Стены — гладкие, без узоров, без картин, без жизни. Встроенные LED-панели заливали пространство холодным светом, в котором не было места теням.

Я смотрела на этот ледяной блеск и вспоминала наш дом в лесу. Тёплые деревянные стены, запах маминой выпечки, потрескивание дров в печи.

«Как здесь можно было вырасти?» — прошептала я себе под нос.

И вдруг я поймала себя на мысли, что жалею его. Маленького Джейсона, который бегал по этим холодным коридорам, где никто не обнимал перед сном. Который, возможно, никогда не знал, что такое уют.