Я открыла папку дрожащими пальцами.

Первая страница. Документ. Официальный. С печатью Совета. Заголовок — ровные, казённые буквы:«Дело Андерсон. Ликвидация» . Подпись внизу — резкая, угловатая, без единой помарки.

Джереми Пейкерман.

Я смотрела на его имя и не могла дышать. Он подписал это. Своей рукой. Как будто подписывал контракт, а не смертный приговор.

Внутри поднимался холод. Тяжёлый. Неумолимый. Он вытеснял всё — злость, боль, страх. Оставлял только пустоту.

Я перевела взгляд на Джейсона.

Джейсон, всё ещё лежащий на полу, с трудом приподнял голову. Кровь текла по подбородку, смешиваясь со слюной, но он заставил себя говорить:

— Откуда... блядь... у тебя это?

Луциан даже не посмотрел в его сторону. Будто Джейсона больше не существовало в этой комнате.

— Вчера вы так спешно покинули меня, — сказал он, и в голосе мелькнула ледяная усмешка, — что, кажется, у тебя кое-что выпало из кармана.

Джейсон замер. Я видела, как его глаза расширились, как побелели пальцы, сжимающие пол.

— Ты... — прохрипел он, — украл у меня?

— Нет, — ответил Луциан, и его голос остался ровным, почти скучающим. — Ты сам это уронил. Я всего лишь поднял.

Доктор Мирабель накладывала повязку Джею, и я видела, как её руки дрожат.

Я перевела взгляд на Джейсона. Он лежал на полу, прижимая руку к разбитому лицу. Кровь сочилась сквозь пальцы, капала на белый кафель. Доктор Мирабель уже склонилась над ним, но он оттолкнул её, заставляя себя подняться. Шатаясь. С трудом.

— Ты знал, — сказала я тихо.

Он поднял на меня глаза — мутные, полные боли, с запёкшейся кровью на губе. Он пытался что-то сказать, но слова выходили с хрипом, с трудом.

— Послушай, Джул... я сам лишь вчера...

— Нет! — голос сорвался. Истерика накатывала, захлёстывала, разрывала грудную клетку изнутри. — Нет, нет, нет, Джей! Ты ведь прочёл это до того, как забрал меня из «Энчанта». До того, как мы оказались там... — Я сглотнула, чувствуя, как горло сжимается от слёз, которые не могли пролиться. — И ты не сказал!

Я шагнула к нему. С каждым словом голос становился громче, больнее.

— Ты целовал меня! — сорвалась на крик. — Ты прикасался ко мне! — Я сглотнула, и слова застряли в горле, обжигая, раздирая. Вдохнула. Медленно. С болью. — И всё это время ты знал, что твой отец убил мою семью.

Джейсон смотрел на меня. Его лицо — разбитое, окровавленное — было искажено мукой. Он пытался открыть рот, но не мог. Только хрипел. Только смотрел на меня с той мольбой, от которой внутри всё переворачивалось.

— Я... — начал он, и голос его сорвался, превратился в кашель с кровью. — Я собирался... тебе сказать...

— Когда? — перебила я. — Когда ты собрался мне это сказать? Когда твой отец пришёл бы убить меня своими руками?

Он хотел ответить. Я видела это. Его губы шевелились, но он не мог произнести ни слова.

Я смотрела на него, и внутри меня поднималась холодная, ледяная пустота. Ни злости. Ни боли. Только пустота.

Я повернулась к Луциану. Он стоял у моей койки, и в его глазах не было ни тени эмоций. Только холодное, изучающее спокойствие. Будто он смотрел на спектакль, в котором не был участником.

— И ты тоже, — сказала я, и голос мой не дрогнул. — Не желаю видеть ни одного из вас. Никогда.

Луциан задержал на мне взгляд на секунду дольше, чем нужно. Потом медленно кивнул. Один раз. Без слов. Развернулся и вышел, бесшумно ступая по кафельному полу. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Джейсон остался. Он смотрел на меня снизу вверх, пытаясь подняться, но ноги не слушались.

— Джули... — прохрипел он. — Пожалуйста...

— Я сказала — убирайся, — повторила я, и в голосе не было ни капли тепла. — Пока я не позвала охрану.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом опустил голову. И, шатаясь, побрёл к выходу, оставляя за собой кровавый след на белом кафеле.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

В комнате было тихо. Только моё дыхание. Только капли, падающие с края койки, — его кровь. Только папка на простыне, которая ждала, когда я открою её.

Взяла папку. Открыла.

И начала читать.

Глава 32. Рок и выбор

Правда не всегда спасает. Иногда она просто показывает, что выбора больше нет.

Я проснулась в пустом лазарете. Серый утренний свет заливал комнату, делая её похожей на аквариум — стерильный, чужой. Пахло озоном и металлом, как после грозы. Я лежала на койке и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри меня пульсирует что-то новое. Что-то, чего я раньше не знала.

Сила. Она больше не была заперта. Она текла по венам, дышала вместе со мной.

Я села и посмотрела на папку с документами, которая всё ещё лежала на тумбочке. Пальцы дрожали, когда я открыла её снова. Письма Джереми Пейкермана. Приказы Совета. Дневниковые записи моего отца о заговоре Котов. Я перечитывала их снова и снова, пытаясь осознать: моя жизнь была расписана задолго до моего рождения.

Дверь лазарета открылась, и вошла доктор Мирабель. Она выглядела уставшей — под глазами залегли тени, но держалась ровно, с той спокойной уверенностью, которая бывает только у людей, видевших слишком много.

— Я из рода Куниц, — сказала она, закрывая за собой дверь. — Мы всегда были верны Андерсонам. Ещё с тех времён, когда ваш клан был сильным. — Она помолчала, и в её глазах мелькнула тень. — Твой секрет останется со мной. Но ты должна понимать: есть те, кто видел начало твоего оборота. Кристина не будет молчать. А значит, Совет скоро узнает.

Я кивнула. Я знала это. Знала, что время уходит.

Доктор Мирабель протянула мне выписку из лазарета. Предупредила ещё раз: контролировать эмоции, избегать стресса, не провоцировать трансформацию. Я слушала вполуха. Внутри меня было слишком много всего, чтобы сосредоточиться на её словах.

Я вышла в коридор. Студенты расступались передо мной, провожая взглядами, в которых читалось любопытство, смешанное со страхом.Я слышала обрывки шепотов за спиной. Не оборачивалась. Мне было плевать.

Роберт ждал у ворот. Я села в машину и смотрела на здание, где вчера произошло моё превращение. Всё выглядело как прежде. Белый камень, матовое стекло, голографическая эмблема над входом. Но я больше не была той девочкой.

Мысли о Джейсоне жгли изнутри.«Он знал. Знал, что его отец убил мою семью. И молчал. Целовал меня, прикасался — и молчал» .

Связь истинной пары тянулась между нами — тяжёлая, давящая, полная боли. Он бился в неё, пытаясь пробиться, но я захлопнула дверь. Связь оборвалась с глухим щелчком, оставляя в груди ледяную пустоту. Я знала, что ему больно — так же, как и мне. Но не отступала. Не могла.

Когда я вошла в дом, в холле было пусто. Прошла в библиотеку — туда, где тётя часто проводила время, когда хотела побыть одна.

Дверь была приоткрыта. Толкнула её.

Виктория стояла у стеллажа, заваленного книгами. На столе рядом лежали раскрытые тома, старые фолианты, пожелтевшие от времени. В руке она держала одну из них — тонкую, потрёпанную, в кожаном переплёте. Она не обернулась, когда я вошла.

— Тётя.

Она замерла. Пальцы, сжимающие книгу, побелели. Медленно, будто через силу, она закрыла том и повернулась ко мне.

В её глазах появилось то, чего я не видела раньше. Страх.

— Я искала, — сказала она тихо. — Всю ночь. В старых записях. В дневниках. — Она кивнула на стол. — Хотела найти что-то, что могло бы объяснить твой ранний оборот... но...

Она замолчала. Не договорила.

Я смотрела на неё. На книги. На её руки, которые дрожали. На маленькую стопку бумаг, которую она отложила в сторону — свежие копии, не старые.

— Ты знала, кем была моя мать? — спросила я. Голос звучал глухо, пусто.

— Что за вопрос? Это известно всем.

— Перевёртышем, — прозвучали мои слова. Без гнева. Без боли. Просто факт, похоронивший всё, во что мы верили. — Она была Перевёртышем.