Рекомендовано: усилить наблюдение. Рассмотреть возможность временной изоляции объекта Андерсон для предотвращения дальнейшего влияния на Пейкермана-младшего».

Отчёт № 58. Дата: 17.10.

«В случае дальнейших проблем с объектом Пейкерман, Джейсон — включая, но не ограничиваясь: открытое неповиновение Совету, отказ от исполнения прямых приказов куратора, попытки контакта с враждебными элементами (Найт, Луциан; Андерсон, Джулия) — объект подлежит немедленной ликвидации.

Приоритет клана превышает ценность отдельной особи.

Подпись: Джереми Пейкерман. Печать Совета Семерых».

Я смотрел на эти строки и не верил своим глазам.

Ликвидация. Они собирались меня убить, если я не оправдаю ожиданий. Если стану «проблемой». Отец знал. Отец одобрил. Я был для него не сыном — проектом. Инструментом. Который можно выбросить, если сломается.

Или если посмеет полюбить ту, кого нельзя.

Я скопировал всё. Каждый грёбаный документ. Каждую подпись. Каждую дату. Потратил почти час. Руки тряслись. Пальцы не слушались. Спрятал копии во внутренний карман. Ближе к сердцу. Чтобы чувствовать. Чтобы помнить.

Потом поставил картину на место. Запер сейф. Проверил три раза. Вышел.

Коридор тянулся бесконечно. Шаги гулко отдавались от мраморных стен. Я остановился перед портретом отца. Смотрел ему в глаза. Холодные. Надменные. Мёртвые.

— Ты проиграешь, — сказал я вслух. Голос не дрогнул.

Портрет не ответил. Он ещё не знает. Думает, что всё под контролем. Что я снова согнусь. Прогнусь.

Не дождётся.

Джейсона

Ночь. Тьма. Холод. Запах дождя и прелой листвы.

Я вдохнул — первый раз за много часов. Лёгкие обожгло.

В кармане — бумаги. Весят больше, чем вся моя жизнь.

Я не поехал домой. Не мог. Там — потолок, бутылка и её лицо. Нет, на хер.

Машина сама привезла к её особняку. Тело знало дорогу.

Сорок минут. Лес — чёрная стена. Дождь. Дворники скрипят по нервам.

Ворота. Свет на втором этаже. Её комната. Она не спит.

Дверь открыл Роберт, старый хрыч. Сонный, но с достоинством.

— Мистер Пейкерман, не лучшее время...

— Мне её видеть.

Из-за двери — Виктория. Шаль, ледяные глаза, внутри — тепло. Я знаю. Я видел, как она смотрит на Джули.

— Её нет. Она уехала.

Я сжал кулаки. Внутри взорвался свинец.

— Куда?

Виктория блеснула глазами в полумраке.

— «Энчант».

Я развернулся. Ни слова. На хер слова.

Слишком много энергии кипело внутри. Слишком много ярости требовало выхода. Она жгла изнутри, выжигала лёгкие, сворачивала кишки в узел. Машина взревела. Понеслась к Старому городу. Стрелка спидометра зашкаливает. Двигатель воет на пределе, захлёбывается, но я жму ещё сильнее. Газ в пол. На хер скорость. На хер правила. На хер всё, кроме одного: успеть.

Влетаю на парковку. Тормозу в последний момент. Шины визжат, дым идёт, запах горелой резины — и хуй с ним. Выхожу, даже не заглушив двигатель. Пусть стоит. Пусть сгорит. Плевать.

Внутри — пипец. Народу — как говна в выгребной яме. Грёбаный аншлаг. Музыка долбит так, что кости трясутся. Басы в груди, в голове, в каждой клетке. Дым. Пот. Алкоголь. Всё смешалось в одну вонючую кашу.

Я пробиваюсь сквозь толпу. Я знаю, где его комната.

Ингрид.

Выскочила откуда-то. Увидела меня — и застыла, как вкопанная. Её глаза — бешеные, расширенные. Страх. Или вина. Похуй. Она не остановила меня.

Лестница. Второй этаж. Коридор. Дверь. Ебаная дверь из чёртова дерева, за которой ОН. С НЕЙ.

Я не помнил, как ударил. Ногой. Плечом. Всем телом. На хер аккуратность. На хер тишину.

Полотно треснуло с оглушительным хрустом. Замок вырвало с мясом. Дверь слетела с петель и врезалась в стену. Грохот — как выстрел. Тишина на секунду — даже музыка заглохла, хотя это просто у меня в ушах заложило от ярости. Или я оглох. Или мне похер.

Меня встретил тёплый свет свечей. Запах полыни и шалфея. И запах ЕЁ. И ЕГО. Смешались. Впитались друг в друга. В её волосах, в её коже, в каждой хуевой поре. Я почувствовал это — и внутри всё оборвалось. Сорвалось с катушек. Пошло по пизде.

И она.

Стояла посреди комнаты. Почти раздетая. Только кружево. Кожа бледная, светится в полумраке. И на ней — тёмные символы. Расплываются. Впитываются. Я не понимал, что это. Да и похер. Я вижу только одно: он касался её. Там, где не смел.

Напряжение искрит между ними. Воздух густой, как смола. Я чувствую это за секунду до того, как вижу. Их дыхание — сбитое, тяжёлое. Их близость — тошнит от неё. Слишком близко. Слишком, блядь, близко.

Его руки. Я вижу его руки. Они касаются её. Они ещё касаются. Прямо сейчас. Медленно убирает, потому что я ворвался. Но я знаю. Я, блядь, знаю, что секунду назад они были там. Рисовали эти грёбаные символы на её коже. Скользили по ней. Оставляли свои метки. Прикасались там, где только я имел право. Где никто, блядь, не смеет.

Я просто схожу с ума. На хер этот грёбаный мир. На хер реальность. На хер всё, что было до. И всё, что будет после.

Мир исчез.

Осталась только она. И он. И эта пропасть между нами, которую я должен перепрыгнуть. Или сжечь. Или похоронить в ней его грёбаный труп.

Пусть всё идёт на хуй.

Я шагнул вперёд. Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Когти уже вышли — я даже не заметил, когда. Они режут кожу, кровь капает на пол, тёплая, липкая, но боли нет. Никакой. Совсем. Только ярость. Только одно желание. Одно грёбаное, животное, первобытное желание, которое выжигает всё остальное.

УБИТЬ.

Глава 29. Вкус нашего безумия

Иногда мы выбираем не того, кто прав. А того, без кого не можем дышать

Джули

Я не слышала, как он вошёл в «Энчант». Не слышала его шагов по лестнице — тяжёлых, быстрых, неотвратимых.

Дверь слетела с петель.

Луциана отбросило через всю комнату. Он впечатался в стену спиной — глухой, тяжёлый звук, от которого у меня свело желудок, — и сполз вниз. Штукатурка треснула под его весом. Он рухнул на пол, хватая ртом воздух, пытаясь вдохнуть.

- Джей, -выдыхаю в ужасе.

Его глаза горели бешеным, раскалённым янтарём. Зрачки вытянулись залили всю радужку, и в них не осталось ничего человеческого. Он дышал так, будто каждая секунда стоила ему жизни, — хрипло, рвано, с присвистом вырывалось из груди. Пальцы скрючились, когти вырвались наружу — чёрные, острые, блестящие. Скулы заострились, челюсть выдвинулась вперёд.

Я замерла.

Осознание пришло не сразу. А потом ударило — жаром, стыдом, ужасом.

На мне не было ничего сверху. Платье валялось на полу у кресла. Лифчика тоже не было. Кожа голая. На ней — тёмные, ещё не впитавшиеся руны, которые Луциан рисовал минуту назад. Луциан стоял рядом. Слишком близко.

Я метнулась к платью, схватила его дрожащими руками, прижимая к груди. Пальцы не слушались, ткань скользила, пуговицы не попадали в петли.

— Джейсон, это не то, что ты думаешь…

Он не слышит.

Луциан уже поднимался, когда Джейсон рванул к нему. Он успел уйти в сторону — кулак Джея прошёл в миллиметре от его виска и врезался в стену. Штукатурка брызнула в стороны, угол стены осыпался крошкой.

— Быстро, — усмехнулся Луциан, отступая. — Но предсказуемо.

Джейсон развернулся, и второй удар пришёлся в корпус — быстрый, как выстрел. Луциан успел подставить предплечье, но сила удара отшвырнула его назад. Он заскользил ногами по полу, вновь врезался спиной в стену, но удержался на ногах. Только вдохнул — и Джейсон уже снова летел на него.

На этот раз Луциан не стал блокировать. Он ушёл вниз, пропуская удар над головой, и сократил дистанцию за долю секунды. Его кулак врезался Джейсону в рёбра — глухой, влажный звук, от которого я вздрогнула. Джейсон выдохнул с хрипом, на секунду согнувшись, но не отступил.

Она пришла ко мне, Пейкерман, — прохрипел Луциан, уходя от очередной атаки. — Сама.

Джейсон взревел — низко, гортанно, нечеловечески. Его кулак врезался в скулу Луциана. Я услышала глухой, мокрый звук — голова Луца дёрнулась в сторону, брызнула кровь, но он не упал. Отступил на шаг, провёл тыльной стороной ладони по разбитой губе, стирая алую струйку.