Я стоял в пустом коридоре. Слушал, как затихает двигатель его машины.

В груди билось не сердце. Зверь. Его добыча ускользала.

Но охота только началась.

Правила этой охоты установлю я.

Глава 20. Кровь и Выбор

«В каждом конце скрывается новое начало. Вопрос только в том, готова ли ты его увидеть»

Мы вышли из «Метрополя» под холодным ночным небом. Моросил мелкий дождь — не сильный, но тот, что пробирается под кожу, оседает на лице влагой, заставляя ёжиться. Тишина между нами повисла с первой же секунды — неловкая, тягучая, как дым, который не хотел рассеиваться.

Луциан молчал. Когда привычные повороты не появились, а лес за окном стал гуще, я поняла — мы выбрали другой путь. Заметила это не сразу: слишком устала за этот вечер.

— Это не та дорога.— Знаю, — ответил он, не глядя на меня.

Он не объяснял. Не шутил. Просто сжимал руль чуть сильнее, чем нужно, и время от времени бросал на меня короткие, странные взгляды. Молчаливые. Тяжёлые. Я не понимала, что изменилось, но он был другим — отстранённым, напряжённым, будто я сделала что-то, чего не должна.

Окна машины запотевали. Капли дождя разбивались о лобовое стекло, расплываясь в мутные разводы, и только ритмичный скрип дворников нарушал эту давящую тишину — раз-два, раз-два, как удары метронома, отсчитывающие время, которое мы проводили в молчании. Я слышала только шуршание шин по мокрому асфальту.

Я думала, хуже быть не может. Голоса альф всё ещё звучали в голове, на коже горели следы прикосновений Джейсона — того, кто считал, что имеет право на моё тело. Злость на себя - душила изнутри. За то, что позволила. За то, что не остановила. За то, что в туалете, прижатая к столешнице, хотела продолжения. Но я ошиблась. Ядовитая тишина Луциана оказалась худшим. Она ставила последнюю ноту в этом отвратительном вечере. Я ждала, что он скажет хоть что-то. Но он молчал.

Закрыла глаза и прислонилась головой к холодному стеклу. Мысли путались, тело ныло от напряжения. Единственным желанием было чтобы этот вечер наконец закончился.

Когда мы подъехали к особняку, Луциан заглушил двигатель, но не спешил выходить. Несколько секунд он просто смотрел вперёд, на тёмные окна дома. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на шее.

— Джули, — холодно произнёс Луц. — Думаю, тебе стоит быть более осмотрительной, - в его, казалось бы, спокойном будничном тоне я уловила едва различимые ноки раздражения и злости.

— Что ты имеешь ввиду? — спросила я.

— Думаю, тебе это прекрасно известно.

Все намёки на какие-либо эмоции исчезли. Его голос звучал настолько буднично и сухо, будто я была просто элементом интерьера, случайной деталью в его вечере. Будто не было той ночи в «Энчанте», когда он держал меня в своих руках и вытаскивал из кошмара. Будто я не лежала на его коленях, дрожащая и сломленная, а он не гладил мои волосы. Сейчас передо мной сидел чужой человек. Холодный. Отстранённый. Словно я стала для него пустым местом.

Я промолчала. Действительно не понимала. И у меня не было сил играть в «угадайку» сейчас.

— Спасибо за вечер и за то, что подвёз, — просто ответила и вышла из машины.

Луциан уехал, не дождавшись, пока войду в дом.

Резиденция встретила меня мраком и запахом остывшего камина.

Тяжёлые бархатные портьеры были задёрнуты, только тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь щель, ложась бледной полосой на паркет. В гостиной горел только один торшер — приглушённый, тёплый свет рисовал на стенах длинные тени.

Тётя сидела в кресле у камина — в том же платье, что было на балу, с распущенными волосами, с бокалом красного вина в руке. Она не спала. Ждала.

Я остановилась в дверях.

Она подняла глаза. Посмотрела на меня. На шею. На холодный блеск изумрудов, который я сама не заметила, не почувствовала, не запомнила.

— Ты получила его обратно, — сказала она. Это не было вопросом.

Я замерла. Только сейчас до меня дошло — колье висело на мне. Я даже не помнила, когда он застегнул его. И вдруг всё встало на свои места. Взгляд Луциана на моей шее. Его ледяное: «Думаю, тебе стоит быть более осмотрительной». Его молчание всю дорогу. Он видел. Он знал. И ничего не сказал.

Тётя поднялась. Подошла ко мне. Остановилась в шаге. Её глаза — такие же зелёные, как у мамы, — смотрели не на колье. Они смотрели выше. На шею. На красноватые отметины, которые не скрывал вырез платья.

Тётя закрыла глаза на секунду. Потом распахнула вновь.

— Джейсон, — устало промолвила она.

Я промолчала.

— Джули, ты хоть понимаешь, с кем связываешься? — голос Виктории дрогнул, в нём послышалась едва сдерживаемая тревога, от которой у меня сжалось сердце.

— Всё совсем не так, — попыталась оправдаться, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я не с Джейсоном.

— Пейкерманы не спрашивают, — её голос стал тише, но в нём появилась твёрдая, как камень, жёсткость. — Они берут.

Виктория взяла мою руку. Ее пальцы были слишком холодными для вечера у камина.

— Джереми — опасный человек, — сказала она, с горечью. — Он ничего не делает просто так. Никогда. Каждое слово, жест, улыбка — всё просчитано.

— Знаю, — тихо ответила я, не поднимая глаз. И это было правдой. Но это не защищало от него.

— Но не всё, — она сжала мои пальцы, её рука дрожала. — Я видела Джереми молодым. Он тоже был красивым. Властным. Неотразимым. Моя подруга — из клана Лис — влюбилась в него без памяти. Он ухаживал за ней месяц. Дарил цветы. Клялся в верности. А потом бросил. В день, когда её отец потерял влияние в Совете.

Тётя перевела дыхание, и я заметила, как дрогнули её губы.

— Она ждала от него ребёнка. Он не признал его. Отослал назад к родителям, как сломанную вещь. В ту же ночь она взяла бритву. Её нашли утром. Ванна была полна крови. На руках — глубокие порезы, от запястий до локтей. Она хотела, чтобы он увидел. Чтобы запомнил. Но он не пришёл даже на похороны.

Тётя сжала мои пальцы так сильно, что я почувствовала бол

— А Джереми женился на той, кто мог проложить ему путь к власти. И никогда не оглядывался. Ни разу.

— Джейсон — не его отец, — перебила я, хотя голос мой прозвучал неуверенно.

— Джейсон — его сын! — голос тёти взорвался, и я впервые увидела, как она теряет контроль. Она сжала мои плечи, впиваясь пальцами, будто хотела встряхнуть меня, достучаться, пробить ту стену непонимания. — Его сын! И Джереми растил его таким же. Рано или поздно он станет копией отца. – тон ее выровнялся и стал более сдержанным, но в нем сквозила едкая желчь.

— Пейкерманы не умеют любить. Они умеют владеть. И если Джейсон проявляет интерес, — ухмыльнулась Виктория своим мыслям, — это не потому, что ты ему нравишься. Просто либо представляешь ценность, либо годишься для утоления звериной похоти, пока не надоест. Так кто для него Джули?

Я смотрела на тётю и не находила слов. Внутри всё сжималось от правды, которая оседала под рёбрами тяжёлым, холодным комом — я не хотела её принимать.

Отошла к окну. Дождь закончился. Тучи развеялись, и луна — огромная, жёлтая, почти полная — висела низко над горизонтом, заливая сад холодным, мертвенным светом. ЕЕ сияние делало тени длинными и причудливыми, превращало знакомые деревья в чёрные, изломанные силуэты.

Виктория подошла ко мне. Встала рядом. Её отражение в оконном стекле было бледным, почти призрачным.

Я молчала. несмотря на все ее убеждения в голове по-прежнему звучало:« Ты будешь всегда рядом со мной» . Его голос:« Смотри на меня» . Пальцы на кружеве.

— Сегодня прозвучало, что мы с Луцианом хорошо смотримся вместе, — начала я, не оборачиваясь. — По-твоему, он подходит?

— Нет, — тётя напряжённо выдохнула. — Я попросила его составить тебе компанию. Но это не значит, что доверяю ему.

Она помолчала, глядя на луну, будто искала в ней ответы.

— Луциан неплохой мальчик, но он ворон. Ты ведь знаешь, что его клан был уничтожен. Только его дед знает, какую цену за это пришлось заплатить. Такие люди, Джули... подают месть холодной. Они ждут годами, десятилетиями, если нужно. И если Луциан действительно что-то задумал, ты для него — не человек. Ты — инструмент. Он пожертвует всем. Абсолютно всем. Даже тем, что кажется настоящим.