«В каждом конце скрывается новое начало»

Пахло хвоей, снегом и смертью. Только одну из этих вещей я поняла слишком поздно.

За окном проплывали ели, те самые, что росли здесь задолго до моего рождения. Их кроны, тяжёлые от снега, уходили в зимнее небо, синее-синее, как лёд, и такое же чистое, что казалось: прикоснись к нему пальцем и услышишь звон. Ветки гнулись под тяжестью сырого снега, а дорога стелилась перед нами белой гладью. Девственная чистота оставалась нетронутой, пока шины не врезались в неё, оставляя глубокие, влажно блестящие борозды.

Приоткрыла окно — совсем чуть-чуть, чтобы впустить морозный воздух. Он ворвался в салон, обжигая нос и щёки. Вдохнула глубоко, до боли в лёгких. Лес дышал мной, а я дышала лесом.

Я выросла в деревушке, затерянной между горами, в паре километров отсюда. Единственная дорога вела туда через узкий тоннель, пробитый в скале. Кто и зачем построил поселение в такой глуши, понятия не имела. Может, беглец, уставший от долгов, может, безумец, искавший тишины. Папа часто ворчал за утренним кофе, что «экономика оставляет желать лучшего», так что версия с банкирами звучала убедительно.

Но я любила это место. Наш дом из вековых сосен, запах смолы и маминой выпечки. Свобода, родители и близнецы это всё, что мне было нужно.

Иногда мы выбирались к тёте Виктории в город, в её огромный холодный дом, но никогда не оставались там надолго. Всегда торопились обратно, будто только лес держал нас в безопасности, и любое промедление разрушало бы эти хрупкие чары.

Но сегодня что-то было не так. Вместо привычного покоя в груди поселилась странная тяжесть. Казалось, что кто-то невидимый сжал в кулаке моё сердце и не хотел выпускать. Я оторвалась от окна и посмотрела на отца.Его пальцы побелели на руле, а глаза не отрывались от дороги. Проследила за папиным взглядом. В зеркале заднего вида отражалась лишь пустая трасса. Но он продолжал смотреть вперёд, словно различал там то, чего не видели мы.

— Джули, закрой окно! Близнецов продует! — ворвался в мои мысли мамин голос.

Я машинально дёрнула ручку, и стекло поползло вверх, отрезая поток лесной прохлады. В салоне неожиданно стало невыносимо душно и тесно.

Из-за спины донеслось шипение и возня. Бен с Мирой снова вцепились друг в друга. На этот раз из-за пачки мармеладок. Они делили её с переменным успехом.

— Хватит! — рявкнул отец. Так он не говорил никогда.

Близнецы мгновенно затихли. Мира уставилась на папин затылок. Глаза широко раскрыты. Бен разжал руку. Розовые. Жёлтые. Зелёные. Мармеладные мишки упали на сиденье.

Я нутром почувствовала: что-то не так. Казалось, будто весь воздух в салоне резко налился свинцом, заставляя тревогу растекаться по венам. Горло сжалось. А в ушах появился противный звон, заглушающий даже собственное дыхание.

— А куда мы едем? — спросила я. В повисшей тишине мои слова прозвучали особенно громко.

Отец не ответил. Раньше он так не поступал. Никогда. Он мог злиться, валиться с ног от усталости, но никогда до этого не игнорировал меня.

— Пап, расскажи сказку! — неожиданно выпалила Мира своим привычным капризным тоном.

Молчание длилось пару минут. Затем, тяжело выдохнув, отец произнёс:

— Сказку так сказку. Не все люди в этом мире одинаковы. Есть хитрые, как лисицы. Лживые, как крысы. А самые сильные, как медведи. Сила, выносливость, преданность семье...

Удар.

Нас закрутило. Меня швырнуло вперёд, потом в сторону. Стёкла посыпались дождём осколков, металл завыл на разных тональностях. Высокий тонкий крик Миры резанул по ушам. Машина остановилась. Я не понимала, как это произошло, — одно мгновение нас швыряло из стороны в сторону, и вдруг всё замерло. Двигатель чихнул и заглох. Салон наполнился запахом горелой резины и бензина.

А после наступила тишина. Не настоящая. Какая-то ватная.

Сердце колотилось о рёбра, в висках гудело. Сквозь этот шум доносились надрывные всхлипы сестры. Но моё внимание приковала рука. Там, где секунду назад было онемение, теперь полыхала боль.

Я опустила глаза. Из предплечья, чуть ниже кости, торчал маленький, прозрачный осколок, похожий на ледяной кристалл. Вокруг него расплывался алый ободок. Кровь уже собиралась в тяжёлую каплю и дрожала на его кончике стекла.

Он тяжело дышал, не сводя глаз с дороги.

— Нам не убежать... Я должен... — выдавил он.

— Нет! — раздался мамин крик, отчаянной мольбой, в попытке остановить его.

Отец рванул дверь. Металл противно скрипнул, и в салон ворвалась колючая стужа. В разбитом зеркале заднего вида мелькнула лишь его удаляющаяся спина. Всё происходило настолько быстро, что я просто выключилась из этого мира.

— Джули!

Мама резко повернулась ко мне. Всё её лицо было в мелких кровоточащих царапинах, но глаза горели несгибаемой волей.

—Я за папой. Ты должна спасти малышей. Тётя скоро будет, мы их задержим. Только продержитесь! — блестящие слезинки задрожали на её ресницах.

— Я боюсь, не уходи! — захныкала Мира.

Мама провела ладонью по её щеке.

— Я люблю вас. Лягте на пол. Закройте глаза и уши. И что бы ни случилось, не позволяй близнецам ничего увидеть, — сказала она напоследок.

А затем выпрыгнула наружу. Дверь осталась открытой, и ветер доносил обрывки звуков.

Потянула близнецов вниз, накрывая собой. Мира зажимала уши ладошками и всхлипывала. Бен молчал. В его глазах плескался животный ужас, зрачки, словно две чёрные дыры, казалось, поглотили весь свет. Прижала его к себе, закрыла веки и замерла. Темнота.

Остались только звуки. И от этого было ещё страшнее.

Сначала голоса: отцовский, резкий, командный; мамин, испуганный, но твёрдый. Потом рычание, низкое, горловое, от которого кровь стыла в жилах. Я не знала, какие звери так рычат, и не хотела знать. Раздался треск разбитого стекла, уже другого, не нашего. Когти заскребли по боку машины, будто кто-то огромный пытался пробраться внутрь.

Затем грянули выстрелы, много выстрелов, оглушительная какофония. Леденящий рев разнёсся совсем рядом, и что-то огромное рухнуло на землю, я почувствовала, как она дрогнула под нами.

А потом... хруст. Мокрый, долгий. Так ломают ветки, но ветки не кричат. А мама кричала. Всего секунду. Потом замолкла.

Никогда не знала, что такое сломанная кость, но этот звук врезался в сознание, словно раскалённое клеймо. Я лежала не дыша, вцепившись в близнецов, когда сквозь грохот и рёв снаружи начало пробиваться что-то новое. Сначала просто тепло. Оно разливалось по груди медленно, настойчиво, просачиваясь сквозь ткань, будто кто-то приложил к коже грелку.

Дрожащей рукой ощупала грудь и наткнулась на амулет. Сколько себя помню, он всегда висел на моей шее. Простая безделушка. Раньше никогда не придавала ей значения. Но сейчас камень обжигал, он нагрелся не от тела, сам по себе. Его ровная, мерная пульсация вторила в унисон сердцу, словно был живым.

— Джули... — полный испуга, голосок Миры вырвал меня из оцепенения.

— Тихо, — прошептала я, молясь лишь об одном: чтобы нас не услышали.

Где-то на горизонте зародился рокот. Сначала едва различимый, потом всё ближе, пока не превратился в оглушительный рёв моторов. Выстрелы, команды, лязг дверей — всё слилось в один сплошной, бесконечный шум.

И снова тишина. Настоящая, оглушающая. Без выстрелов, без рычания, без криков.

Я лежала на полу, прижимая к себе близнецов. Руки затекли, дыхание перехватило. Мира тихонько плакала, Бен молчал.

По снегу захрустели быстрые, тяжёлые шаги. Кто-то бежал к машине. Дверца с моей стороны дёрнулась, но не открылась: заело. Ругань — и я узнала тётин голос. Она рванула ручку снова, с силой, почти срывая с петель. Металл взвизгнул, и дверь поддалась.

Холодный воздух ударил в лицо вместе с запахом крови и гари.

— Джули! — паническим сорванным голосом вскрикнула она. — Джули, родная!