— Ясно, — сказал он. И в этом слове послышалось удовлетворение.

Мир рухнул.

Я снова была в машине. Зимняя дорога, крики близнецов, я прижимаю их к себе, пытаясь закрыть от всего. Они дрожат. Мира плачет. Бен молчит, его глаза пусты. А потом — хруст, мокрый, долгий. Мамина шея сломана, она лежит на снегу, и изо рта всё ещё течёт кровь. Отец рядом, его глаза открыты, он пытается что-то сказать, но из горла вырываются лишь булькающие звуки. Его рука сжимает моё запястье мёртвой хваткой.

Я пытаюсь дышать. Не могу.

А потом они появляются.

Чёрные силуэты в балахонах, без лиц, с звериными мордами. Оскалы, оскалы, оскалы. Они тянут ко мне руки — костлявые, длинные, с когтями. Они смеются, кружатся надо мной, а я лежу на снегу, парализованная страхом. Их пальцы смыкаются на моём горле. Я чувствую, как они рвут кожу, как клыки впиваются в плоть.

Я умираю. По-настоящему. Я чувствую боль, как мне разрывают горло, как кровь заливает глаза. Тьма приходит. А потом — вспышка. Я снова сидит в машине. Мира плачет. Бен молчит. Мамин хруст. Отцовская хватка. И снова чёрные силуэты. И снова смерть.

Я умираю в этой машине, на этом снегу, под этими мордами уже пятый раз. Я забыла, что это иллюзия. Я забыла грань яви и лжи. Когти, зубы, скрежет, хруст — это стало моей жизнью. Безумная карусель смерти, из которой нет выхода.

На седьмой раз я перестаю кричать.

На восьмой — смотрю на них и смеюсь.

И вдруг сквозь шум, хруст, вой — голос. Знакомый. Отдалённый. Я пытаюсь вспомнить, кто это, но мысли разбегаются, как тени.

— Джули... тебе нужен якорь. Пусть им станет Гнев. Ты не сможешь вернуться, пока не научишься трансформировать страх.

Кап. Кап.

— Разозлись на то, что они сделали с твоими родителями. На то, что ты была вынуждена скрываться. На то, что все вокруг желают твоей смерти.

Я узнаю его. Луциан.

Кап. Кап.

Его слова наполнены мощью альфы. Я подчиняюсь. После бесконечного кошмара у меня не осталось сил на непослушание. И впервые я чувствую облегчение — он поможет. Мне нужно только слушаться. И где-то глубоко, на самом дне, вспыхивает искра.

И тогда я почувствовала её.

Нечто тёплое, живое, пульсирующее где-то глубоко под рёбрами. Сначала — как слабый электрический разряд, пробежавший по позвоночнику. Потом — как второй пульс, тяжёлый, ровный, голодный. Она была там всегда, но я никогда не позволяла себе её услышать. А теперь — она откликнулась. Зверь внутри меня. Она была терпеливой, сильной, жадной до крови. Она ждала. Она хотела.

— Ты можешь сделать с ними то же, что они делали с тобой. Заставь их пожалеть, что они родились.

Я встала на снегу. Когти пронзили пальцы, вырываясь наружу. Мышцы налились силой, челюсти удлинились, нёбо заполнилось жаждой крови.

Я бросилась на них. Когти рвали чёрные балахоны, разрывали плоть, вонзались в лица. Сердца вырывались из грудей, конечности отлетали в стороны, глотки раздирались в клочья. Тёплая кровь заливала руки, лицо, зубы. Смех вырывался из горла, и я чувствовала себя живой — впервые за долгое время по-настоящему живой.

Я отрывала им головы, сжимала челюсти так сильно, что черепа трещали, и кости крошились под моими зубами. Наслаждалась каждым хрустом, каждым всхлипом, каждой каплей их страха, который теперь был моим топливом. Кровь стекала по подбородку, и я слизывала её — горячую, густую, сладкую.

Я не знала, сколько их. Перестала считать. Рвала, крушила, уничтожала. И когда последний силуэт упал к моим ногам, я посмотрела на свои руки. Они были красными. Дрожащими. Живыми.

— Возвращайся, — раздался новый приказ.

Я почувствовала, как мир вокруг начинает таять. Сначала исчез снег — он просто перестал быть, растворился в темноте. Потом — крики, хруст, запах крови. Всё схлопывалось, сворачивалось в точку, и я ощутила, как меня выталкивают обратно. Словно я падала с огромной высоты и вот-вот должна была удариться о землю.

Открыла глаза.

Я лежала на руках Луциана. Он сидел на полу, придерживая меня за плечи, моя голова покоилась на его коленях. Его рука гладила мои волосы, убирая их с лица. Он смотрел мне в глаза — и в них не было холода. Только усталость. Облегчение. И нежность, от которой у меня сжалось сердце.

Во рту пересохло. Всё тело было мокрым от пота, пальцы отчаянно цеплялись за рукав его рубашки, боясь отпустить.

— Луц, — прошептала я, чувствуя, как голос срывается.

— Знаю, — ответил он тихо. — Тебе было очень страшно. Но ты справилась.

Слова не пришли. Вместо них — жжение. Оно рождалось под амулетом и растекалось по груди.

Я опустила взгляд.

Шестая трещина.

— Но я убила всех, — выдохнула, и слёзы хлынули из глаз. — Я чудовище. Рвала, пила, наслаждалась. Не хотела останавливаться. И это была я. Настоящая.

Я хватала ртом воздух между ними, захлёбываясь собственным голосом. Всё тело трясло, и я не могла понять, от чего — от холода, от ужаса или от той жуткой, пугающей правды, которая только что вырвалась наружу.

Луц убрал прядь волос с моего влажного лба, провёл ладонью по щеке, стирая слёзы. Его прикосновение было тёплым, спокойным, и в нём чувствовалось что-то большее, чем просто жест утешения. Будто он держал меня не потому, что должен, а потому, что хотел быть рядом. Потому что видел меня настоящую — сломленную, испуганную, чудовищную — и не отворачивался.

— Это не совсем ты, — сказал он, и голос его был мягким, почти шёпотом. — Это зверь. Тот, кто внутри тебя. Он воплотил то, что ты так долго сдерживала. Гнев. Ярость. Жажду жить. Теперь ты знаешь, на что он способен. Следующее занятие — научимся направлять это в нужное русло.

Я закрыла глаза и выдохнула. Коснулась амулета.

Луц сразу понял, о чём я спрашиваю.

— Сколько ещё?

— Три, — сказал он тихо. — Осталось три.

Я снова закрыла глаза. Вода всё ещё капала где-то в темноте.

Кап. Кап.

Шесть трещин.

Кап. Кап

Глава 17. Бриллианты и пепел

В этом мире всё имеет цену. Даже память. Даже кровь. Даже те, кто когда-то правил

Приглашение пришло в пятницу вечером.

Я сидела в гостиной с книгой по истории оборотней — старой, потрёпанной, с пожелтевшими страницами, пахнущими временем. Рядом, в кресле у камина, тётя Виктория просматривала финансовые отчёты, иногда отрываясь, чтобы сделать пометку на полях. Я перелистывала страницы, но не читала. Мысли бродили где-то далеко.

В дверях появился Роберт с серебряным подносом в руках. На нём лежал тяжёлый конверт из плотной бумаги.

— Вам, мисс, — сказал он, протягивая его.

Виктория опустила чашку с чаем. Взяла конверт. Её пальцы задержались на эмблеме — семь серебряных звёзд, образующих круг. Печать Совета.

Она вскрыла конверт, достала карточку, прочитала. Лицо осталось непроницаемым.

— Что там? — спросила я.

Она протянула её мне. На плотной, тиснёной золотом карточке значилось:

«Мисс Виктория Андерсон и мисс Джулия Андерсон приглашаются на Ежегодный Благотворительный Аукцион в честь основания Совета Семи. Дресс-код: white tie. Каждому гостю необходимо предоставить лот для торгов».

— Я не поеду, — сказала я, положив карточку на стол. Серебряные звёзды блеснули в свете камина.

— Поедешь, — голос Виктории был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Ты не понимаешь. Это не просто аукцион. Тебя хотят видеть. Совет не прислал бы такое приглашение просто так. Это проверка. Они хотят оценить твою стабильность, посмотреть, не проявляешь ли ты чего-то, чего не должна. Мы должны тебя показать, но одной появляться нельзя — так не принято.

— Я могу взять с собой лишь Роберта, — заметила с сарказмом.

— Луциан поедет с тобой. Я буду там, но отдельно. Если я окажусь рядом, они решат, что ты прячешься за моей спиной.

— Я не могу просто попросить его...

— Уже попросила. Знала, что есть вероятность получить такое послание, и позаботилась заранее о твоём сопровождающем.