— На ритуале первого обращения, — сказал Луц, и голос его звучал ровно, но с надрывом, с хрипотцой, которая заставляла моё тело отзываться каждой клеткой, — члены Совета будут наносить тебе на тело руны. Их руки будут везде. На твоей груди. На спине. На животе. Ты должна будешь стоять и не двигаться.

Я смотрела на него. Видела, как он пытается взять себя в руки, но напряжение в теле его выдавало.

Я кивнула. Тихо. Почти незаметно. И шагнула к нему сама — навстречу.

Он погрузил пальцы в чашу. Мы были так близко. Слишком близко. Жар его тела. Жестокое дыхание. Жилка на шее. Блеск влажных губ.

— Кто из глав? — спросила я, пытаясь отвлечься от этой жгучей близости.

— Не знаю, — ответил он глухо, — но руны, которые они нанесут, помогут зверю выйти наружу менее болезненно.

Последняя секунда до начала — и его пальцы наконец прикоснулись к ключице. Такие холодные, но по коже пробежал разряд, заставивший вздрогнуть. Амулет на моей груди нагрелся, будто отзываясь. Соски тут же затвердели от воздуха и его близости, низ живота сжался в тугой узел.

— Первая руна, — низко, утробно сказал он. — Руна защиты. Её ставят на сердце, чтобы зверь не разорвал его, вырываясь в первый раз.

Он начал выводить знак. Медленно. Аккуратно. Жидкость на кончиках его пальцев была тёплой. Мягкой. Густой. Живой. Как будто он вплавлял в мою кожу частичку себя. Он рисовал изгибы, круги, линии, и каждый штрих отдавался во мне мягкой вибрацией, спускающейся всё ниже, к самому центру моего желания.

Я вздохнула, запрокидывая голову.

— Что это за чувство? — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Моя сила, — ответил Луциан, не поднимая глаз. Его палец продолжал скользить по коже, выводя замысловатые узоры, каждое движение словно поцелуй. — Те, кто будут писать на тебе руны на церемонии, могут вкладывать в них частичку себя. Чтобы помочь.

Его пальцы скользнули ниже — к ложбинке между грудей, к солнечному сплетению. Я выгнулась ему навстречу, не в силах сдерживаться. Тепло стало сильнее, глубже. Чувствовала, как оно проникает под кожу, растекается по венам, смешивается с моей кровью, пульсирует в такт стуку в висках.

— Вторая. Руна принятия. Чтобы зверь и человек слились воедино.

Его движения были плавными, почти гипнотическими. Каждое прикосновение — как вопрос. Каждое движение — как ответ.

— Сейчас эти руны напитаны моей силой, — продолжал он, и голос его звучал глухо, с хрипотцой, которая заставляла моё тело плавиться. — Моей.

Я вздрогнула. В этом коротком слове я впервые услышала не просто желание, не просто страсть — собственничество. Глухое, животное, первобытное. Будто он не просто вкладывал свою силу — он метил меня. Как свою.

Я закрыла глаза. Тепло растекалось по груди, по животу, по спине. Мягкое. Успокаивающее. И одновременно обжигающее. Зверь внутри меня зашевелился. Не от страха — от удовольствия. Он тёрся о мои рёбра, сворачивался клубком у самого сердца, мурлыкал где-то в глубине сознания. Его пальцы продолжали рисовать руны груди, на рёбрах, спускались к животу, и я чувствовала, как влага собирается у меня между ног, как кружево становится мокрым от собственного желания.

Он писал, и я уже не спрашивала, что именно. Он не говорил. Я просто наслаждалась этими ощущениями — тонула в нём, горела, плавилась, исчезала.

Это был танец чувственности. Медленный яд, убивающий здравый смысл.

Он опустился передо мной на колени. Его руки скользнули по моим бёдрам, и влажная линия поползла от талии вниз. Он писал выверенно, выводя сложные узоры на ягодицах. Длинная линия с поперечинами спустилась по всей ноге — от бедра до колена, от колена до щиколотки. А потом снова поднялись выше, к внутренней стороне бедра, и я едва сдержала стон, чувствуя, как он почти касается того места, где хотела его больше всего.

— Теперь спина, — слышу хриплый приказ.

Он встал резко, разворачивая меня сам.

— Руна защиты, — глухой полустон сорвался с его губ, а его пальцы уже выводили линии.

Линии тянулись вниз, тёплая краска собиралась в изгибах позвоночника. Он сделал мазок под лопаткой, провёл большим пальцем вдоль хребта. Я вздрогнула. Луц замер, ощутив это. Его руки остановились на мгновение. Я издала звук — похожий на хнык, мольбу. И он взорвался.

Губы.

Тёплые. Мягкие. Осторожные вначале — и всё более жадные. Поцелуй на лопатке. Потом на позвоночнике. Потом ниже — туда, где его пальцы только что рисовали. Я хотела этого. Я ждала этого. Горячие поцелуи посыпались на мою спину. Он покрывал её ими, словно пытался запечатать каждый нанесённый символ своим дыханием. От его губ по коже разбегались искры, спускались вниз. Я буквально мурлыкала, запрокидывая голову, чувствуя, как его руки скользят по моим бокам, сжимают меня, притягивают к себе.

Он резко развернул меня обратно. Я уже открыла губы, ожидая поцелуя, но он не коснулся моего рта. Вместо этого его губы скользнули по шее — влажные, обжигающие, оставляющие за собой дорожку из огня. Он целовал ключицы, спускаясь к яремной впадине.

Медленно, мучительно медленно, он прокладывал дорожку по моей груди — и когда губы коснулись соска, я выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи. Умелый язык обвёл его, дразня, лаская, посасывая, заставляя меня забыть, как дышать. Влага между моих ног стала невыносимой.

Он спустился ниже. Поцелуи на животе, у самого пупка, и я сжимала его плечи, вплетая пальцы в его волосы. Каждое прикосновение отдавалось пульсацией где-то глубоко внутри, растекалось теплом по венам, заставляло мои бёдра сжиматься от нетерпения. Пульсация в теле нарастала, становилась невыносимой, требовала разрядки. Я чувствовала, как мир сужается до одной точки.

— Луц... — простонала я, и мой голос сорвался на хрип.

Он опустился на колени передо мной, и его губы коснулись тонкого кружева между моих ног. Я задохнулась от ощущения — мир взорвался искрами, всё тело свело судорогой наслаждения, Но где-то на краю сознания, сквозь этот туман желания, пробилась мысль:это неправильно. Не сейчас. Не так...Джей… Это имя обожгло сознание, отрезвляя.

— Луц, нет... — выдохнула я в полубреду. — Пожалуйста... не надо...

Он замер. Пальцы впились в бёдра — до боли. Дыхание сбилось. Рывок к себе. Стоп. Снова рывок — и снова стоп. Сжал челюсти. Разжал. Сжал опять. Боролся.

— Что ты творишь, Джул... – произнес чужой голос. Зверь. Он говорил со мной.

Он отшатнулся. Резко. С силой. Словно отрывал себя от меня — по кускам, по мышцам, по клеткам. Дёрнулся назад, сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Капли пота на лбу. Желваки на скулах ходили ходуном.

Мы оба дышал тяжело — хрипло, сбивчиво, надрывно. Нам потребовалось несколько минут чтобы мир перестал раскачиваться перед глазами.

— Прости, — произнёс он напряжённо, сквозь зубы. — Я... не должен был.

Я чувствовала, как моё тело всё ещё пульсирует от его прикосновений, кожа горит там, где его губы оставили свои огненые следы.

Луц, не говоря ни слова, протянул мне зеркало в серебряной оправе на ножке.

Я взяла его ватными руками. Поднесла к груди.

И замерла.

Там, где ещё минуту назад была чистая, бледная кожа, теперь горели символы. Тёмные, почти чёрные, отливающие серебром в отблеске свечей. Они вились от ключиц к грудине, от грудины к животу, обвивали рёбра, словно древние письмена. Они оплетали мои бёдра, спускались по ногам, покрывали спину — там, где его губы оставили свою влажную дорожку.

И они пульсировали. В такт моему сердцу. Но не только. Они пульсировали в такт его сердцу. Я чувствовала это — чужой ритм, вплетённый в мою кожу, в саму кровь. Он бился внутри, и казалось, теперь я обнажена не только телом, но и душой. Он был во мне. Частичка силы, его сути,— и я не знала, пугает меня это или наполняет до краёв.

Я провела пальцем по одной из линий. Краска не смазалась.

— Не бойся. Их видим только мы, — понял мои мысли Луц.

Подняла на него глаза.