Я даже не злилась, что он поднял меня среди ночи. Наоборот — внутри разрасталась странная радость.

Когда остановилась у знакомого здания, в груди разлилась странная тягучая тяжесть — смесь предвкушения и тревоги, от которой перехватывало дыхание.

Сегодня ночью «Энчант» мерцал в темноте, как драгоценный камень. Витражные окна горели призрачным синим светом, и даже с улицы было слышно — кафе дышало. Магия ночи пульсировала в его стенах, как живая.

А потом я увидела Ингрид.

Она стояла у лестницы. Ингрид не улыбнулась — она лишь чуть наклонила голову, давая знак.

— Он ждёт, — сказала женщина, когда я подошла. Голос её был ровным, лишённым эмоций. — Сегодня в своей комнате. Второй этаж, первая дверь налево.

Я кивнула, чувствуя, как в груди разрастается странное волнение. Еще ни разу не поднималась туда.

Поднялась по скрипучим деревянным ступеням и толкнула дверь.

Я ожидала холодного места — безликого, пустого, как и его образ, который он так тщательно выстраивал при посторонних. Но комната оказалась совсем не такой.

Я замерла на пороге. Здесь было тесно от вещей: повсюду лежали книги, старые фолианты в кожаных переплётах соседствовали с современными томами; на полках теснились странные статуэтки — звери из дерева и камня, маленькие фигурки драконов, волков и птиц. В углу стояли рамки с фотографиями. Всё это источало тепло и жизнь, словно хозяин комнаты жил здесь веками, собирая каждый предмет с особой любовью.

Я не удержалась и взяла одну из рамок.

На меня смотрела красивая женщина — молодая, с распущенными волосами, запрокинувшая голову в звонком смехе. Её глаза сияли, а на щеках играл румянец. В этом снимке было столько света, что я невольно улыбнулась.

— Кто она? Такая красивая, — выдохнула я, не оборачиваясь.

Луц стоял у стола. В ответ на мой вопрос его голос дрогнул.

— Мама, — сказал он. И это короткое слово прозвучало с таким надломом, будто он произносил его впервые за много лет.

Я поставила рамку на место и перевела взгляд на стол. Там стояла чаша из тёмного камня, внутри мерцала какая-то густая жидкость, отдающая слабым голубоватым свечением. Рядом лежала кисть с мягким, пушистым ворсом. Подошла. Взяла её в руки и провела по щетине. Такая мягкая будто я гладила живого зверька.

Подняла глаза на Луца.

— Ты уже знаешь? — спросила я тихо.

— О том, что совет придет? —он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Я надеялся, твоя тётя сможет их отговорить.

Луц шагнул ближе и заглянул мне в глаза. Я заметила: сегодня он снова другой. На первом уроке он был жестоким, почти безжалостным, потом — нежным, утещая касался меня так осторожно, будто я хрустальная. На втором он смеялся, сыпал шутками, а затем в нём вдруг проснулась агрессия, готовая испепелить всё вокруг. Сейчас же он был обеспокоен — глубокая морщина залегла между бровей, и в глазах мерцала тревога. Мне было даже интересно, какую же свою грань он покажет в конце. Чем больше я узнавала его, тем более сложным и многогранным он становился. Его характер был похож на луковицу: под каждым слоем скрывался новый, неожиданный слой. И кажется я хотела готова почистить ее дойдя до самой сердцевины, даже если от неё будут течь слёзы.

— Ты знаешь, что произойдет на церемонии? — спросил Луц.

— Обращение, — сказала я, чувствуя, как что боюсь этого. — Они увидят моего зверя.

— И не только.

Свечи, расставленные по комнате, отражались в его глазах, делая их почти прозрачными, как вода в горном ручье. Он смотрел на меня прямо и серьёзно.

— Ты будешь стоять перед ними без одежды, Джули, — его слова упали как камни, тяжёлые и неумолимые. — Так проводят ритуал первого обращения. Нагота — часть традиции. Она показывает, что у тебя нет оружия. Что ты открыта перед кланами, которые принимают нового члена.

В глазах Луца не было насмешки или желания смутить меня — только горькая правда и тень вины за то, что он не может этого изменить.

Перевела дыхание, пытаясь переварить услышанное. Мои пальцы всё ещё сжимали мягкую кисть, и я машинально провела ею по своей ладони, словно ища опору в этом прикосновении.

— Но почему же Виктория мне не сказала? — вырвалось вопрос. Голос прозвучал резче, чем я планировала, но в нём сквозила горечь обиды. — Она могла бы предупредить. Хоть как-то. За эти дни...

Луц опустил голову, проводя пальцем по краю каменной чаши. Свечи дёрнулись от его движения, и тени заметались по стенам.

— Наверное, она думала, что обращение пройдёт в кругу семьи, — сказал он негромко. — Только ваши, без посторонних глаз. Виктория всегда пыталась оградить тебя от лишнего.

Тишина повисла в комнате. Слышно было только потрескивание свечей и моё собственное дыхание.

— Я хочу, чтобы ты сейчас, здесь, в безопасности, почувствовала то, что будешь на церемонии, — сказал Луциан. — Уязвимость. Страх. Стыд. Чтобы на обращении ты могла это контролировать.

— Как ты предлагаешь это сделать? — спросила я.

— Разденься, — сказал он. — Полностью.

От его слов щёки вспыхнули огнём, выдавая моё смущение и злость одновременно.

— Да ты издеваешься!? Ни за что.

Он шагнул ближе и провёл пальцами по моим волосам — медленно, почти невесомо. Затем его взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, спустился к скуле, и он коснулся её большим пальцем, чуть надавив.

— Ты ведь видишь, как меняешься, стала ещё прекраснее? — сказал он с придыханием.

Я сглотнула. Его близость лишала воздуха. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание, видела, как расширяются его зрачки, впитывая каждый мой вздох.

— Так почему же в тебе всё ещё так много от человека? — Его голос стал тише, глубже, и от него по моей спине побежали мурашки, сворачиваясь в узел где-то внизу живота. — Это просто тело, Джули. Выбор за тобой. Я не буду заставлять.

Он ждал.

Верила ли я, что для нас обоих это просто нагота? И это ничего не значит? И не заставит гореть от желания? Нет, конечно. Я чувствовала, как воздух между нами накаляется, как его взгляд прожигает кожу даже сквозь ткань, как он проникает под неё, гладит, ласкает, оставляет следы там, где его руки ещё не касались.

Но я глубоко вздохнула. И начала расстёгивать пуговицы.

Одна. Другая. Третья.

Мои пальцы слегка дрожали, и я видела, как его глаза следят за каждым моим движением. Он не отводил взгляда — и от этого дрожь становилась сильнее, превращаясь в сладкую истому, которая разливалась у меня между ног. Пуговицы поддавались одна за другой, и я медленно, почти вызывающе, спустила ткань с плеч. Она скользнула по коже, задержалась на локтях, лаская меня напоследок, а затем упала на пол мягким шёпотом ткани.

Воздух коснулся кожи — прохладный, почти ледяной. Я чувствовала себя обнажённой. Беззащитной. И до безумия возбуждённой от того, как он смотрел на меня.

Я провела ладонями по своей шее, спускаясь к груди, будто пытаясь согреть себя, но на самом деле — оттягивая момент, дразня его, позволяя видеть. Мои пальцы нащупали застёжку лифчика и расстегнули её. Ткань упала, зрачок Луциуса расширился, уже видимая ранее чёрная тьма показалась вновь. Его глаза горели мглой. Я видела, как сжались его челюсти, как напряглись пальцы, сжимающие край стола, как судорожно вздымается грудь.

Я не шевелилась, позволяя ему медленно разглядеть всё. Каждый изгиб. Каждую линию. Он ласкал взглядом мою шею, спустился по ключицам, по груди, по животу, ниже, туда, где кружево уже намокло от моего собственного жара.

Его дыхание стало тяжелее.

Я медленно провела ладонью по животу, зацепляя резинку трусов, не отводя взгляда от Луциуса.

— Стоп, — его рык. — Трусы можешь оставить.

Я замерла. Поняла. Он делает это не для меня. Он останавливает себя. Я видела дикий голод в его глазах. Он боялся. Боялся, что не сдержится. И от этого осознания внутри меня вспыхнуло острое, почти болезненное удовольствие.

Луциус резко развернулся к столу, схватил кисть и опустил её в чашу с тёмной жидкостью. Та мерцала в свете свечей — густая, почти чёрная, с редкими серебристыми искрами. Но он передумал и швырнул кисть обратно на стол.