Я вошла в ломбард, едва не зацепившись за порог, и издала тихий надрывный всхлип.

— Господин... Ох, господин, скажите, что я не опоздала! — я буквально рухнула на стойку, заламывая руки так художественно, что Коко бы зааплодировал. Хозяин, только что вернувшийся к своим весам, вздрогнул.

— Помилуйте, сударыня! Что с вами? Воды?

— Нет-нет, только не воду... Мой муж... — я вытащила из ридикюля ту самую расписку на имя Смирнова. — Я нашла это в его кабинете сегодня. Скажите, он был здесь? Он сдал золото? То самое, что папенька оставил мне в приданое... Последнюю память о человеке, который любил меня больше жизни!

Я зарыдала уже в голос. Это было легко — я просто вспомнила свою прошлую жизнь, то, что мне пришлось оставить за чертой, и то, о чём думать я себе просто запрещала.

Гнев и отчаяние превратились в настоящие слезы, и они потекли по щекам ручьями.

— Муж — тиран, — выдавливала я сквозь икоту. — Он ненавидит, что я храню вещи отца, он говорит, что я должна забыть свою семью и принадлежать только ему... Он разоряет меня специально, чтобы я не могла уйти!

Толстяк окончательно сдулся. Его глаза округлились от сочувствия, он торопливо вынес мне стакан воды из подсобки.

— Ну-ну, сударыня, не убивайтесь так. Мужчины — народ суровый, но… чтобы так... Вот, выпейте.

Я пригубила воду, продолжая дрожать всем телом.

— Покажите... молю вас, покажите, что он принёс. Я должна знать, лишилась ли я сердца или ещё есть надежда выкупить тайно.

Старик замялся, но закон ломбарда суров, а закон мужской жалости к заплаканной красавице, так похожей на его любимую девочку, еще суровее. Он достал из сейфа небольшой футляр и открыл его. На бархатной подушечке лежал массивный золотой перстень с изумрудом. Камень был чистый, глубокий, явно не из тех вещей, что закладывают обычные пропойцы.

Я замерла. Мой мозг, холодный и расчётливый, в отличие от моих глаз, тут же зафиксировал: изумруд такого качества стоит целое состояние, явно украден и сдан в ломбард за сумму куда меньшую, чем стоит на самом деле.

— О боже... — я прикрыла рот рукой, изображая высшую степень ужаса. — Это... это не папенькин перстень. Но как же? Бумага была у него в столе! Господин, умоляю, опишите мне того, кто это принёс! Может, мой муж подослал слугу? Или... или это был не он вовсе?

Хозяин ломбарда нахмурил лоб, стараясь вспомнить.

— Да какой там слуга, сударыня. Вполне видный господин. Таких запоминаешь сразу: не из простых. Высокий, подтянутый, как струна, лет сорок, не больше. Одет по последней моде, но сдержанно.

— Это он... — я снова начала реветь, закрыв лицо платком. — Высокий, подтянутый... Мой муж именно такой! Но почему перстень чужой? У него было пенсне? Он всегда носит пенсне, когда хочет казаться важнее!

— Да-да! — оживился старик, обрадованный, что может помочь следствию обманутой жены. — В золотом пенсне! И еще... — он приставил палец к своему лицу, примериваясь. — У него под правым глазом большая родинка. Вот здесь! Прямо под внешним уголком. Ее обычно не видно из-за оправы пенсне, но когда он его снимает или поворачивается к свету... Я как раз лампу поправлял, вот и заметил. Темная такая точка, заметная. И глаза карие, острые, как у ястреба. Губы тонкие, словно он их постоянно поджимает.

Я замерла. Родинка. Вот она, та самая деталь, которую перепуганный Синицын в полумраке «кукольной» кареты просто не мог разглядеть. А дотошный оценщик, привыкший изучать мир через лупу, зафиксировал навсегда.

— Нет... — я медленно опустила платок, и на моём лице отразилось искреннее недоумение. — У моего мужа нет никакой родинки под глазом. И глаза у него серые, как туман. Значит... значит, он просто перекупил эту расписку? Или нашел?

— Всё может быть, сударыня, — вздохнул толстяк, явно разочарованный тем, что драма не сложилась в единый пазл. — Возможно, ваш супруг просто встретил этого господина и оказал ему услугу. В любом случае, если кто-то отдаст сумму залога и предъявит эту бумагу, я верну украшение.

Я поднялась, шмыгая носом, и взяла старика за руку.

— Спасибо вам, добрый человек. Пусть бог хранит вас ... и ваших деток, если они есть. Вы подарили мне надежду, что всё не так страшно, как я думала.

Я вышла на улицу, и как только дверь ломбарда закрылась, моя осанка мгновенно выправилась, а слезы высохли, словно их и не было. Я почти парила над грязным снегом Мойки. У меня в кармане была не просто зацепка — у меня был портрет преступника, который не смыть ни одной казначейской печатью.

Офицер Синицын не увидел главного. Родинка под глазом — это не просто деталь, это приговор. И теперь я точно знала, каков будет мой следующий ход в этой партии против «кидальных» дел мастеров.

Карета подпрыгивала на каждом стыке камней. Чернильница в моих руках опасно кренилась, но я не замечала ничего. Перо летело по бумаге, выписывая слова, которые должны были стать либо моим триумфом, либо окончательным крахом для бедного Синицына.

— Быстрее, любезный, к типографии! — крикнула я кучеру, не отрываясь от текста. Статья рождалась мгновенно. Это не был обычный светский репортаж, это был прямой вызов, брошенный в лицо хищнику, который привык прятаться в тени.

Я писала, и буквы казались мне заряженными пулями.

«Господину П.С., любителю заграничных пенсне и обладателю весьма приметной родинки под правым глазом, — строчила я, едва успевая промакивать чернила. — Том самому, кто вчера проявил излишнюю заботу о молодом офицере в карете у казначейства. Сообщаем вам, что некий "зеленый предмет", оставленный вами в ломбарде на Мойке, стал ключом к дверям, которые вам лучше держать закрытыми. Опытный художник уже завершил ваш портрет со всеми деталями, включая ту самую родинку, которую не скрыло золото вашей оправы. Завтра этот облик украсит передовицы самых влиятельных газет столицы.».

Я на секунду замерла, глядя в окно на проносящиеся мимо фасады. Нужно было дать ему шанс отступить, иначе крыса, загнанная в угол, станет опасной.

«Вернуть то, что "случайно" перекочевало из рук молодого человека в ваши, можно завтра в полдень на том же месте, где произошла досадная ошибка. Тишина и забвение — цена, которую мы предлагаем за возврат чужого имущества. В противном случае завтра к вечеру о П.С. будет знать каждый городовой в Империи.».

В типографии меня встретил Коко. Он выглядел встревоженным — мой порыв сорваться в ломбард без объяснений явно не добавил ему душевного спокойствия. Я схватила его за рукав и затащила в свой кабинет, плотно прикрыв дверь.

— Коко, слушай меня внимательно. Сейчас это пойдёт в набор экстренным выпуском. Листовками, вкладышами — как угодно, но к вечеру это должно быть в каждом клубе и на каждом углу Большой Морской.

— Лиза, ты с ума сошла? — Коко быстро пробежал глазами текст. — Если он не испугается...

— Испугается, — отрезала я, чувствуя, как внутри вибрирует натянутая струна. — Такие люди, как он, строят карьеру на незаметности. Родинка под глазом — это его смертный приговор. И мы знаем, что он работает по-крупному. Он поймет, что его «засветили».

Я посмотрела Коко прямо в глаза, и мой голос стал серьёзным:

— Завтра в полдень ты пойдёшь к казначейству. Один. Встань у того самого места, где стояла карета. Будь в пенсне и, думаю, он поймёт. Если мой расчёт верен, он не рискнёт прийти сам, но пришлёт кого-то. Или просто подбросит баул. Ты должен просто ждать.

— А если он пришлёт не деньги, а пару крепких парней с кистенями? — Коко нервно поправил галстук.

— Аристарх Саввич выставит засаду, — успокоила я его, хотя сама не была уверена в этом до конца. — Но ты об этом знать «не должен». Твоя задача — быть лицом честной сделки. Мы даём ему шанс уйти красиво, без уголовного дела. Смирнов умен, он не станет воевать с газетой, которая знает его лицо.

Коко вздохнул, сложил листок и вдруг улыбнулся своей широкой бесшабашной улыбкой.

— Знаешь, Лиза, если нас когда-нибудь сошлют в Сибирь, я уверен, ты и там начнешь издавать «Вестник каторги» и шантажировать надзирателей. Ладно, сделаю всё, как надо. Сам попрошу генерала о поддержке.