Старший наборщик Фомич, человек-гора с бородой, в которой, кажется, можно было спрятать пару запасных литер и чекушку водки, — демонстративно сплюнул в опилки.

— Барышня Елизавета Платоновна… Вы бы шли… того… вон в кондитерскую на углу. Тут дело мужское, грубое. Марашки, шпации, пресс тяжелый. Неровён час, кружева в механизм затянет — и поминай как звали.

Я подошла к нему вплотную. Мой корсет скрипнул, как мачта фрегата «Паллада» в десятибалльный шторм, но я не отвела взгляда. Я знала этот тип мужчин: они уважают только силу и тех, кто понимает в их «железе».

— Фомич, — я понизила голос до доверительного, но стального регистра, — кружева я поберегу. А вот ты побереги свои руки. Потому что если через четыре месяца наше заведение закроет Столпянский, ты пойдешь милостыню просить у Казанского собора. Или, думаешь, Аркадию Викторовичу нужны твои услуги? Ему нужна земля под этим зданием и наши долги. Мужики притихли. Аргумент про безработицу в пятидесятом году, о котором утром рассуждали отец с Софьей, работал так же безотказно, как и в любом другом веке.

— Слушать мою команду! — я обвела их взглядом. — С сегодняшнего дня мы меняем сетку. Кегль в основных заголовках увеличить вдвое. Чтобы буквы кричали! Между колонками больше пространства, не лепите текст, как кильки в бочке. И самое главное: заголовок первой полосы должен быть таким, чтобы извозчик на козлах выронил вожжи от любопытства.

— Так неприлично же, барышня… — пробормотал один из подмастерьев. — Мы же «Светский Петербург», а не листок для кухарок.

— Прилично будет, когда у нас в карманах будет звенеть золото, а не дыры, — отрезала я. — Работаем!

Первым моим «проектом» было спасение мадам Жюли. Я знала: прямая реклама в этом чопорном обществе — это моветон. Нужно было действовать тоньше, бить по самым чувствительным точкам светских львиц: по зависти и страху оказаться «не в тренде». Вернувшись в редакцию, я выгнала всех и заперлась. Передо мной лежал чистый лист бумаги и чернильница. Я закрыла глаза, вызывая в памяти приемы из своей практики. Нативная реклама — это искусство рассказать историю так, чтобы человек захотел купить, думая, что это его собственная идея.

«Милостивый государь редактор! — начала я, ломая привычный каллиграфический почерк на изящную, чуть небрежную женскую вязь. — Спешу поделиться своим негодованием, коего не в силах более сдерживать. Была я вчера на рауте у княгини О., и представьте мой ужас: три — подчеркиваю, три! — высокопоставленные дамы явились в абсолютно идентичных платьях от известной мастерской, что на Большой Морской! О, какой конфуз, какой удар по самолюбию! Все они выглядели как почетный караул в одинаковых мундирах. Какое счастье, что я по совету моей конфидентки обратилась в ателье мадам Жюли, чей крой и парижские секреты позволяют мне оставаться единственной в своем роде...».

Я перечитала. Неплохо. Немного яда, капля превосходства — идеальный коктейль для сплетни. Второе письмо я написала от лица «анонимного кавалера»: «Видел вчера ангела в изумрудном бархате на прогулке у Летнего сада. Сердце мое замерло. Узнал через доверенных лиц, что такой невероятный лиф, подчеркивающий все достоинства фигуры, шьют только у некой мадам Жюли. Теперь не сплю, ищу обладательницу этого платья...».

— Гениально, Лиза, — прошептала я сама себе. — Ты создаёшь дефицит и эксклюзивность там, где ещё вчера была пыль и слезы. Но эти объявления появятся чуть позже, через день или пару дней после основного «блюда». Начнем мы с нашей выдуманной истории.

И я принялась описывать ситуацию, сложившуюся на балу с Бельской от некой мадам Х, от которой и было якобы получено письмо. В итоге получилось, что графиня приврала о качестве работы Жюли и тем самым попыталась скрыть конфуз с этой самой Х. Я знала, что эта новость, если ее увидят женщины, всколыхнет весь бабий цвет Петербурга. Для меня – это первый заработок и внимание к газете. Для модистки – восстановление репутации, или, как принято здесь было говорить: реноме!

А ещё я знала, что нам стоит на днях встречать тут эту самую Бельскую, грозящую, что пух и перья полетят от нашей газеты. И к этому я была тоже готова. Даже надеялась, что она не задержится надолго.

Нужен был «крючок» на первой полосе. Нечто такое, что заставит мужскую часть населения, тех, кто реально держит кошельки, выхватывать номер из рук газетчиков. Я вспомнила вчерашнюю болтовню Коко.

Граф Х проиграл в карты не просто деньги, а фамильный перстень с алмазом, который, по слухам, принадлежал еще фаворитам Екатерины. В свете об этом шептались, но открыто писать? Во времена, в которые мне приходится начинать вторую жизнь, пресса выглядела вежливой и скучной, как проповедь в сельском приходе.

— Фомич! — крикнула я, выбегая в цех. — Ставь в набор аршинными буквами: «ТАЙНА ИСЧЕЗНУВШЕГО АЛМАЗА ГРАФА Х.: КАРТОЧНЫЙ ДОЛГ ИЛИ ЛЮБОВНАЯ ДРАМА?»

Фомич перекрестился.

— Барышня, да нас же сотрут в порошок! Граф — человек влиятельный!

— Не сотрут, — я хищно улыбнулась. — Мы же не утверждаем. Мы спрашиваем.

«Тайный информированный источник сообщил нашей редакции…» — это универсальная формула бессмертия для журналиста.

Параллельно с этим я начала перестраивать логистику. В типографии царил хаос: одни и те же люди то мешали краску, то развозили тираж.

— Так! Ты, — я ткнула пальцем в самого шустрого мальчишку-рассыльного. — Твоя задача теперь не просто стоять на углу. Ты должен вбегать в кофейни и кричать: «Ох что деется! Про графа Х всё написали!». Создавай ажиотаж. Понял? За каждый проданный сверх нормы экземпляр — копейка сверху.

Мальчишка просиял и прекрасно понял, что теперь «волка кормят ноги». Система мотивации, господа, работает в любые времена. Вечером, когда я совершенно измотанная,вернулась домой, Софья вошла следом и упала на диван.

— Лиза, так жить очень странно. Мы пропадаем в этой… саже. Пахнем не цветами, а гарью. Отец в восторге, но он не понимает, что ты ломаешь все приличия. Что скажет Столпянский, когда узнает, что его невеста командует мужиками в типографии?

Я устало опустилась в кресло и начала расшнуровывать ботинки, наплевав на этикет. Пятки гудели.

— Соня, во-первых, мне плевать, что он скажет, а во-вторых, Столпянский любит победу. А моя работа — это и есть победа. А что касается запаха гари… Это запах перемен, дорогая. Привыкай. Скоро мадам Жюли пришлет тебе новое платье. И поверь, ты будешь носить его с гордостью, потому что половина Петербурга будет кусать локти от зависти.

На следующее утро вышел первый «обновленный» номер. Я стояла у окна в типографии, наблюдая, как первые экземпляры расходятся по рукам. Сердце колотилось в ритме печатного пресса. Через пару часов, когда мы с Софьей приехали домой на обед, в передней раздался шум.

Мадам Жюли не пришла — она прилетела. Она была так возбуждена, что забыла про свой французский прононс.

— Лизавета Платоновна! Боже мой! У меня в дверях очередь! Три кареты! Дамы шепчутся об этом письме в «Светском Петербурге»! Они требуют «то самое платье»!

— Верите мне, мадам? — с Ильичёвским прищуром спросила я.

— Верю! — выпалила модистка.

Судя по выражению лица, она вот-вот готова была бухнуться мне в ноги и целовать обувь.

— Поднимайте цены, мадам, в два раза поднимайте!

Я улыбнулась, глядя, как Софья медленно откладывает свое шитье. Первый кейс был закрыт. Но я знала: это только начало. Теперь я ожидала в гости ту самую графиню, испортившую платье.

Столпянский ещё не понимал, какого зверя он разбудил в своей тихой невесте. А Петербург ещё не знал, что одна из самых неприметных Петербургских газет скоро станет самой читаемой в девичьих руках.

— Ну что, Коко? — спросила я зашедшего в комнату брата. — Кто там сегодня в клубе самый обсуждаемый персонаж?

— Графиня, о которой ты написала, и, конечно, граф с его алмазом, — Коко смотрел на меня с нескрываемым восхищением и опаской. — Все говорят, что этой осенью в обществе, по всей видимости, происходит нечто совершенно новое. Но граф Х в ярости. Он требует встречи с редактором.