— Они показали мне пару фотографий. Распечатки с камер — ты у бара, ты выходишь из клуба, ты говоришь с охранником. Честно, мне показалось, что у него весь стол был ими завален…

Я попыталась сглотнуть застывший в горле ком. Вся сжалась, как в предчувствии удара.

— У него? — переспросила я еле слышно. — И что ты…

Ник отвёл глаза, прищурился, будто пытаясь вспомнить мельчайшие детали.

— Спрашивали, кто ты. Как мы познакомились. В каких мы отношениях. Настойчиво. Слишком.

Я перестала чувствовать ноги.

— И… Что ты им сказал? — мой голос сорвался, хриплый, едва различимый.

Гримёрка была душной и слишком маленькой для того количества девушек, которое толпилось сейчас в ней. В воздухе висел густой, почти физически ощутимый запах лака для волос, дешевого автозагара и плотного, приторного парфюма. Под потолком висела прозрачная дымка от электронных сигарет, которые лениво потягивали танцовщицы в ожидании своего выхода.

Свет ламп, встроенных по периметру зеркала, бил мне в лицо, безжалостно подсвечивая все недостатки. Темные круги под глазами, которые не в силах перекрыть консилер, приклеенные пластмассовые ресницы, из-за которых тяжело моргать, толстый слой блесток на веках. Я смотрела на своё отражение. Розовые волосы, прикрывающие лоб и свободно ниспадающие на плечи, казались чужими, искусственными. Это была не я.

Это была та, кто сейчас выйдет на сцену. Без прошлого. Без будущего. Без права на любовь.

Я подвела губы кроваво-красной помадой и взялась за подводку. Линия дрожала — рука не слушалась. Алкоголь уже начинал разливаться по венам. Я сделала ещё один глоток из пластиковой бутылки, прикрытой бумагой. Горький вкус не мешал — наоборот, он был единственным, что я все ещё чувствовала. До выхода на сцену оставалось немного, и я боялась протрезветь.

— Ты бы поаккуратнее с этим, — раздалось сзади. Голос Даши был хрипловатый, уставший, но по-своему тёплый. Она стояла у соседнего зеркала и натягивала на ногу сетчатый чулок, готовясь к выходу. — Клиентам не нужно пьяное тело. Они платят за красивую фантазию, а не за суровую реальность в виде пьющей стрипухи.

Я не повернула головы. Только снова сделала глоток. Потом ещё один.

— Вот бы кто-нибудь придумал еще обезбол для души, — задумчиво протянула я.

— Господи, ты можешь не устраивать драму из каждого своего выхода?

Наши взгляды встретились в зеркале. Мои глаза — пустые, мертвые, залитые болью, которую я даже не пыталась скрыть, и ее — разочарованные, уставшие.

— Понятно, что ты по нему сохнешь, но может хватит уже? Прошло два месяца, — раздраженно заметила Даша. — Да у вас и не было ничего, ты же сама говорила. Было бы из-за чего столько страдать. Давно уже пора забыть все и жить дальше.

— А ты? Быстро забыла?

Даша осеклась, когда я напомнила об ее бывшем.

— А кто тебе сказал, что я забыла? — неожиданно ответила она.

— Ты о нем совсем не вспоминаешь.

— Если я не говорю о нем, это не значит, что не вспоминаю.

— Ты сама решила расстаться, — напомнила я. — Он не хотел уходить. Он не отпускал тебя. Нику даже пришлось вмешаться.

— Да, я знала, что только это сработает, — Даша обвела глазами гримерку. — Он сказал, что если я хоть раз выйду на эту сцену, то он меня никогда не простит. Я знала, поэтому и сделала. Иначе бы мы никогда не расстались. Так и мучили бы друг друга, сходились и расходились бесконечно, скандалили. Это были больные отношения.

Она вздохнула, села на табурет, начала застегивать туфли. Её голос прозвучал глухо:

— Как сейчас помню, как он пришёл сюда в мой первый рабочий день. Стоял у входа и просил не заходить. Умолял, угрожал, требовал… Но я была непреклонна.

Я смотрела на неё и внутри все сжималось. Мне хорошо была знакома ее история. Ведь я последовала ее примеру, чтобы оттолкнуть Ника.

Я поднялась, выпрямила спину, сделала ещё глоток.

— Ну и как? Ты довольна теперь? — спросила я.

Даша потянулась к моей бутылке, глотнула и скривилась. В её глазах мелькнуло что-то — сожаление? просто усталость? Но она ничего не сказала.

Иногда тишина говорит громче слов.

— Скоро мой выход, — с горечью произнесла я. Сколько уже было у меня этих выходов, но легче почему-то не становилось. Каждый выход на сцену ощущался как поднятие на эшафот.

Приходилось почаще напоминать себе для чего я здесь. И что цель оправдывает средство.

Я встала. Шатко, но уверенно. Сделала пару шагов по тесной гримёрке и остановилась возле двери, ведущей к сцене. Рядом висело старое зеркало в облупленной раме в полный рост — оно показывало меня размытой, искажённой. Такой, какой я и ощущала себя: размытой, чужой, потерянной, тусклой.

Я потянулась к полке, взяла в руки бархатную маску — тёмно-бордовую, с атласными завязками. Мягкая ткань пахла пудрой, духами и чем-то старым, театральным. Я надела её, завязала на затылке. В этот момент стало легче дышать. Маска — как щит. Она отделяла Алису, которая трясётся внутри, от той, что сейчас выйдет под обжигающий свет софитов.

Кроме того, в ней почти невозможно меня узнать — так я перестраховалась.

Из колонок зазвучала медленная композиция с тяжёлым ритмом. Это моя.

— Удачи, — тихо сказала Даша.

Я не ответила. Просто шагнула в темноту.

Подиум подсвечивался снизу и со стороны потолка — свет выхватывал только очертания тела, в самом зале царил полумрак. Я не видела зрителей, но чувствовала их взгляды — десятки, может сотни. Горящие, хищные, голодные, оценивающие. Они не знали, кто я, я не видела их лиц. И это было моим спасением.

Я взялась за шест обеими руками, выдохнула и подняла себя вверх, словно поднимаясь над всем этим — над болью, над собой, над прошлым.

Свет ударил в лицо, и на секунду мне показалось, что маска не спасает. Что я снова голая. Что все видят. Не тело — душу. Разбитую, треснувшую. Я вцепилась в металл и спустилась плавно вниз, как учила Даша.

В этот момент я вспомнила Ника. Его руки. Его дыхание. Его голос. Как он смотрел на меня. Как будто я для него целый мир.

Но я всего лишь стриптизерша из дешевого бара.

Это чуть не сбило меня с ритма. Ноги дрогнули, но я продолжила. Спасло меня то, что все движения были выучены до автоматизма. Целыми днями я только и делала, что тренировалась. Если не тренировалась, то спала или курила. Я вообще не выходила на улицу, почти не ела, не жила.

Музыка зазвучала громче. Я сделала резкий поворот, сбросила одну лямку — ровно так, как было нужно. Не больше, не меньше. На грани дозволенного. Пыталась держать интригу, пыталась красиво двигаться под музыку, хотя из зала мне кричали, чтобы я быстрее показывала сиськи. Мои жалкие попытки слепить из стриптиза искусство разбивались об похотливые желания посетителей клуба. Если бы я просто вышла на сцену и сняла трусы, они бы рукоплескали. Большего им было не нужно.

Можно ли презирать себя еще сильнее, чем презирала себя я? Думаю, что нет. Я опустилась на самое дно.

Я медленно сошла со сцены, чувствуя, как каблуки мягко стучат по полу. Сбитое дыхание, пот по спине. Публика встречала меня аплодисментами. Кто-то свистел. Кто-то тянул руку, пытаясь дотронуться, и, хотя формально это было запрещено, что я ему сделаю? Моя воля была сломлена, и я только глупо улыбалась в ответ на пошлые выкрики.

Главное делать вид, что происходящее тебя забавляет, ведь никого не возбуждают грустные, сломанные девочки. Всем наплевать на то, какая буря у тебя в душе.

Некоторые протягивают купюры, дразнят меня ими, подманивают. Я подхожу ближе, улыбаюсь так приветливо, как только могу — только эти мятые потные бумажки и вызывают у меня хоть какое-то подобие энтузиазма.

Один протягивает купюру, но не отдает — хочет засунуть ее в лифчик или прямо в трусы. Я подчиняюсь желаниям клиента — поворачиваюсь, наклоняюсь. На ярко накрашенных губах застыла приклеенная улыбка. Ни один из этих подонков не должен догадаться, что у меня под кожей — страх. Что под улыбкой — сдавленный крик. Что каждое движение — не игра, а способ выжить.